Особое назначение [журнал «Воинское братство» № 7 (64), октябрь-ноябрь 2010 г. (с. 120-127)]

Иллюстрация к статье Особое назначение [журнал Воинское братство № 7 (64), октябрь-ноябрь 2010 г. (с. 120-127)]

В личном деле Петра Сергеевича Тишина в графе «занимаемая должность» запись - «фельдъегерь спецназначения»

За этим словосочетанием стоят долгие годы тяжелого труда. Петр Сергеевич охотно поделился своими воспоминаниями. Разумеется, многое осталось «за кадром» нашей беседы. Старый чекист в свои девяносто пять умеет хранить не только личные, но и государственные секреты.

- Как вы попали в фельдъегерскую службу?

- В фельдъегерскую связь НКВД СССР я попал по спецнаправлению. Отслужив срочную в погранвойсках, в 1938 г. вернулся на Московский вагоностроительный завод им. Войтовича, где долгое время работал токарем. Отсюда меня и еще несколько парней с нашего завода направили в фельдъегерскую связь, которая находилась на Лубянке. Одно название этой улицы уже говорило само за себя и было в то время у всех на слуху. Я понимал, что случайные люди сюда не попадают. Болтунам и легкомысленным людям здесь не место. А уж коль попал, то будь добр, держи язык за зубами и четко выполняй приказы своих начальников. Когда я впервые примерил форму сержанта госбезопасности, то понял, какая ответственность легла на мои плечи.

Вначале меня назначили на должность фельдъегеря 3-го разряда. Я быстро освоил новую и интересную для меня профессию. Старался работать быстро и четко. Спустя некоторое время меня повысили в должности до 1-го разряда. Потом началась война.

Из биографии полковника внутренней службы Тишина Петра Сергеевича: «Особенно проявились его положительные деловые качества во время Великой Отечественной войны 1941-1945 гг. С октября 1941 г. по февраль 1942 г. Тишин выполнял работу по доставке секретной корреспонденции правительственных учреждений и организаций по г. Москве».

П.С. Тишин
П.С. Тишин, 1940 г.

- С первых дней войны в фельдъегерской связи была создана спецгруппа для выполнения задач особого характера. Вам посчастливилось оказаться в составе этой группы. Что это за подразделение и какие задачи выполняли ее сотрудники?

- 30июня1941г. была сформирована специальная «Летная группа». В нее вошли наиболее подготовленные, физически крепкие сотрудники из числа коммунистов и комсомольцев фельдъегерской службы. Первоочередной задачей возложенной на ее состав, была доставка документов ГКО, Ставки Верховного главнокомандования и Генерального штаба в штабы фронтов и отдельных армий. Так как оперативная обстановка на западном направлении менялась катастрофически быстро, и порой было до конца неясно, где свои - где чужие, приходилось зачастую лететь над территорией, занятой противником, и даже садиться там же. Бывало, летим к своим, а накануне наших выбили из того населенного пункта и там хозяйничают немцы. Одним из таких примеров мог бы послужить случай, произошедший со мной на 4-м Украинском фронте. Только сели, мотор не глушим, а навстречу бабка бежит, метлой машет. Пошутили, мол, что встречает нас как-то не дружелюбно. За шумом работающего мотора нам не было слышно, что она пыталась нам сказать, и только когда она уже была почти у самой кабины, мы услышали ее крик: «Миленькие, у нас же немцев полно! Улетайте скорее!». Мы как рванули, так на бреющем полете аж до самого Ростова и летели. В такой непростой обстановке надежда была на профессионализм летчика, на железную выдержку и самообладание фельдъегеря и наверное на простое везение.

Разумеется, для нас, летных фельдъегерей, существовала специальная инструкция, разработанная на случай непредвиденной посадки за линией фронта. Перед каждым вылетом на боевое задание фельдъегерь проходил обязательное инструктирование, при этом особо обращалось внимание на конспирацию, бдительность во время выполнения задания, хладнокровие и самое главное - на сохранность перевозимой корреспонденции. При реальной угрозе попадания секретных документов в руки противника фельдъегерь должен бы принять все меры к ее уничтожению.

Из инструкции специальной «Летной группы»: «...за бездействие при нападении врага, за неиспользование всех возможностей к сохранению корреспонденции или ее уничтожению, а также за небрежное или халатное отношение к несению службы, могущее повлечь к утрате, хищению или вручению не тому, кому адресовано - фельдъегерь несет ответственность по законам военного времени».

- Были ли случаи, когда фельдъегерь попадал на территорию занятую противником с секретными документами?

- Да, конечно, были! Ведь шла война! Немцы не были дураками, как иной раз принято считать. Они охотились за нашими самолетами. Разведка у них была на высшем уровне. Мы сами им были не нужны, только наши секретные документы. Мы же не знали, о чем шла речь в перевозимых нами документах. Завладеть секретами своего противника - это было выше всех заслуг и похвал.

О том, что немцы охотились за нашими самолетами, в которых мы перевозили секретную корреспонденцию, мы, конечно, знали. На это постоянно указывали командиры перед каждым нашим вылетом. Зачастую нам, фельдъегерям, приходилось во время полета выполнять роль бортового стрелка. Вы только себе представьте: самолет устаревшей конструкции СБ (скоростной бомбардировщик), который воевал еще в Испании, фельдъегерь сидит, обложенный со всех сторон тюками и мешками с секретной корреспонденцией, появляется вражеский истребитель и тебя атакует. Фельдъегерь берется за пулемет, и начинается настоящая дуэль, кто кого. Наши СБэшки, разумеется, сопровождали истребители прикрытия, но на первом этапе войны это случилось не так часто, порой их вообще не было. Если все же мы летели из Москвы в Ленинград под прикрытием, то они, как правило, брали нас где-то под Калининым и вели до самой посадки. Но так было в лучшем случае. Этот маршрут мы считали самым опасным. Когда началась блокада, Гитлер приказал сбивать и уничтожать все, что двигалось в Ленинград. Вот в каких условиях нам приходилось летать.

А если этих истребителей не было - тогда полная ромашка: долетим - не долетим, повезет - не повезет. Бывало - не везло! Как это произошло с фельдъегерем Петром Данченко. 10 мая 1944 г. он доставлял корреспонденцию в штаб 1-го Украинского фронта. Летчик у него отменный был, но порой чересчур самоуверенный. Это его и погубило, и не только его. Заплутав, он сбился с курса, да еще, как назло, один из моторов стал «чихать». Решили сесть в 2 км от г. Рудня. Сели так, что взлететь больше не смогли. А вскоре показались немцы. Времени на раздумье не было. С одним двигателем не взлетишь. Пока экипаж отбивался от гитлеровцев, которые пытались захватить наших ребят живыми, Данченко уничтожал секретную корреспонденцию, при этом получив ранение.

Неравный бой продолжался два часа. Этого времени хватило на то, чтобы полностью уничтожить секретную корреспонденцию. Правда, несколько «особо важных» документов фельдъегерю пришлось съесть. Под этим фактом я подписываюсь! В результате перестрелки от полученных тяжелых ранений пилот Маргиленко и фельдъегерь Данченко вскоре скончались. Раненых второго пилота Ключенко и бортмеханика Коробова немцы захватили в плен. Сами же немцы в ходе двухчасового боя потеряли восемь человек...

Из архива Государственной фельдъегерской службы Российской Федерации:

«Технически устаревшая модель скоростного бомбардировщика СБ после снятия с вооружения передавалась в специальные подразделения ВВС, где нашла свое применение в тылу и на фронте в качестве транспортного самолета, для выполнения специальных заданий командования (сброс боеприпасов и продовольствия окруженным частям, выброс диверсантов в тылу противника, курьерская связь и др.). Силами инженерно-технического персонала Отдельной авиационной дивизии связи собранные самолеты были приведены в летное состояние, произведена их переделка под связной вариант, снято бомбардировочное вооружение с боевых СБ и установлено на них пулеметное вооружение».

-Какие наиболее яркие эпизоды вам запомнились за время войны?

- Нелепая гибель хорошего человека, моего боевого товарища по «Летной группе» Василия Дмитриевича Душенкова. А дело было так. В каждый свой рейс в Ленинград улетавший фельдъегерь брал, помимо тюков с корреспонденцией, еще большой мешок с продуктами, а иногда два и три. В мешках находились продукты, которые мы переправляли своим ленинградским коллегам. Продукты были высококачественные, ведь нам, московским фельдъегерям, они полагались по так называемому «пятому пайку». Это была самая высшая категория продовольственного обеспечения для летно-подъемного состава. В нее входили: килограмм натурального отечественного сливочного масла, самые разнообразные консервы - мясные, рыбные, колбаса и многое другое. И, конечно же, хлеб. Настоящий, душистый. Вдобавок к этому некоторые из наших московских фельдъегерей отдавали свои пайки, чтобы как-то поддержать своих ленинградских коллег. И однажды! обнаружилось, что, часть продуктов, которые мы отправляли из Москвы, в Ленинграде странным образом исчезает. Стало ясно, что их кто-то ворует. Искать долго не пришлось. Разоблачили вора быстро. Им оказался летчик, который летал с нашим фельдъегерем в одном экипаже и делил паек на три части: себе, фельдъегерю и ленинградским товарищам. Но самым, пожалуй, кощунственным было то, что по прибытии в Ленинград, а у него оставалось еще какое-то время на отдых, на одном из местных рынков он менял ворованные продукты на золото и драгоценности. В голодное-то время! Наконец, он и сам догадался, что за ним установлена слежка. Прекрасно понимая, что за это преступление в лучшем случае ему грозит штрафбат или длительный лагерный срок, а в худшем, по законам военного времени - «вышка», он не стал дожидаться, когда за ним придут из контрразведки...

Отправляя в очередной рейс в Ленинград своего боевого товарища, мы пожелали ему мягкой посадки и скорейшего возвращения домой. Этим рейсом летел фельдъегерь мой товарищ Вася Душенков. Хороший, открытой души человек. Никто тогда не мог себе представить, что мы расстаемся с ним навсегда.

Взлетели. Но вместо того, чтобы взять курс на Ленинград, летчик почему-то продолжал набирать высоту, кружа над аэродромом. Вначале мы решили, что у самолета возникла неисправность. О плохом в тот момент никто не думал. Набрав предельную высоту, машина на мгновение замерла, а затем начала пикировать на землю. Нас всех охватил ужас. Еще мгновение, сильный удар и взрыв. Баки самолета были до горловины залиты топливом, они же только взлетели. Спасти никого и ничто не удалось. Все сгорело в одночасье. Таким образом летчик свел счеты со своей жизнью, забрав с собой моего друга Васю Душенкова...

П.С. Тишин
П.С. Тишин в центре

Из архива Государственной фельдъегерской службы Российской Федерации:

«Из успешных операций можно отметить использование ПС-40 и ПС-41 для обеспечения связи с осажденным Ленинградом на протяжении почти всего периода его блокады. На этих самолетах в Ленинград систематически доставлялись фельдъегерская почта, офицеры связи, военный груз, матрицы центральных газет. Из Ленинграда, кроме фельдъегерской почты, вывозилось ценное оборудование и другие грузы. Рейсы в блокированный Ленинград совершались на бреющем полете через Ладожское озеро, часто в условиях плохой погоды и при непосредственной опасности встречи с истребителями противника».

Доставка за линию фронта на самолете У-2
Доставка за линию фронта на самолете У-2

Был еще один случай. Не знаю, как его и назвать: трагический или роковой, случайный или нелепый. Самолет, в котором находился фельдъегерь из нашей «Летной группы», сбили зенитчики, свои же. Скорее всего, из-за ошибки, наверно, спутали самолет с немецким. Это произошло в начале войны. 3 июля 1941 г. фельдъегерь Михаил Николаевич Смирнов возвращался в Москву после выполненного задания. Последнее, что мог сообщить летчик диспетчеру: «Нас обстреливают! Передайте, мы же свои!..» На этом связь оборвалась. Нам категорически запрещено было нарушать правила радиообмена в эфире, чтобы не навлечь на наш маршрут немецких «слухачей». Я уже говорил, что мы обязаны были во всем проявлять повышенную бдительность, даже находясь в воздухе. Категорически, под страхом смерти запрещено было даже намеком произносить в эфире слово «фельдъегерь» и уж тем более прямо или косвенно обсуждать детали нашего задания. А тут такое... Мишу сбили где-то под Оршей. Там в то время бои страшные.

- В фильме «Диверсант» есть такой эпизод: выполняя задание, наши разведчики проникают в автобус, в котором должна была ехать интересующая их личность. Первым, с кем они столкнулись «нос к носу», был фельдъегерь. Без колебания и страха фельдъегерь на глазах бравых ребят из разведки откинул горловину канистры с бензином и поднес к ней зажигалку. Всем было понятно: он не шутит. И ведь не пошутил бы, сделай они хотя бы лишнее движение. Выдавали ли вам такие канистры в полет для уничтожения корреспонденции, в случае непредвиденной ситуации?

- Что касается нашей «Летной группы», то никаких канистр с бензином нам не выдавали. И были на то причины. Во-первых, в полете мы были своеобразными мишенями для немецких летчиков. Часто так бывало, что вражеский истребитель ведет огонь из пулеметов и прошивает очередью обшивку фюзеляжа. Представьте себе на мгновенье, что одна шальная пуля попала бы в мирно стоящую канистру с бензином. Взрыв внутри салона обеспечен. Во-вторых, если фельдъегерь после падения самолета прилагал неимоверные усилия к спасению мешков с корреспонденцией и дальнейшей транспортировке их (мешков) в безопасное место, то ему было бы не до канистры с бензином. Она ведь тяжелая. Разумеется, у нас были зажигалки, а в остальном рассчитывать приходилось на свою смекалку и на физические силы. Что же касается фельдъегеря с канистрой из того фильма, скорее всего, это был какой-нибудь общевойсковой фельдъегерь, который передвигался по земле на мотоциклах, автобусах и на других средствах передвижения. Им могли и, скорее всего, выдавали канистры с бензином.

Из воспоминаний ветерана Ленинградского отдела фельдъегерской связи Качурина Арсения Петровича:

«Помню, как мы выполняли командировку на грузовой машине по маршруту Ленинград-Москва, Москва-Ленинград. Секретной корреспонденции получили в достаточном количестве, притом много грузовой. Перед отъездом из Москвы нас вызвали в Хозяйственное управление НКВД СССР, где предупредили о ходе военных действий на фронтах под Ленинградом. Дали бутылок 15 бензина и сказали, что путь наш опасен, может случиться все. Корреспонденция не должна достаться врагу, в нужный момент облить бензином и зажечь...»

- Какие модели самолетов использовались для доставки корреспонденции «Летной группой»?

- Как я уже сказал, ПС-40, ПС-41, а также Р-5, П-5, У-2. Конечно, все эти самолеты были не первой свежести, да и технически они к тому времени устарели. К концу 1944 г. наш авиапарк пополнился новыми самолетами: ЛИ-2, СИ-47.

- Что еще, помимо секретной корреспонденции, вам приходилось перевозить за линию фронта?

- Накануне одного из решающих сражений Великой Отечественной войны нашим разведчикам удалось выкрасть у немцев какой-то сверхсекретный прибор. Что это и для чего он был предназначен, никто, разумеется, кроме самих разведчиков, не знал. Знали лишь то, что в этой операции погибло немало наших лучших бойцов. Когда встал вопрос, каким образом переправить ценный груз в наш тыл, да еще под покровом строжайшей секретности, кто-то из тамошних командиров посоветовал доверить его переправку нам, фельдъегерям «Летной группы». Мы один раз в неделю летали на тот участок фронта с секретными документами. Так совпало, что в тот день я оказался на передовой. После того, как я сдал документы в штаб, один из старших офицеров вызвал к себе и поставил передо мной новую задачу: доставить особо секретный груз в Москву, по тому адресу, который мне будет указан. Когда этот таинственный начальник произнес вслух знакомый мне адрес «Лубянка, дом 2» и назвал телефон, по которому мне следовало найти там нужных лиц, я понял, что «вещица» эта непростая, коль у нее такой конечный пункт приписки. Через несколько минут в помещение, куда я был приглашен, вошли два офицера в форме НКВД. В руке одного был сверток странной формы, упакованный в непромокаемую ткань на прорезиновой основе. Уже знакомый мне старший офицер протянул пакет, опечатанный сургучными печатями. В пакете, скорее всего, находилась техническая документация на этот прибор. Время в полете пролетело, как одно мгновение. Нам повезло: никто нас не атаковал, в воздухе не болтало, словом, долетели до Большой земли с комфортом. На аэродроме меня ждала машина. «Дом 2!» - как-то по-боевому вылетело из моих уст. Через несколько минут мы неслись по улицам Москвы так быстро, что могло возникнуть ощущение, будто в моих руках вещь, от которой зависело скорейшее окончание войны. На Лубянке, объяснив своему начальству важность этого груза, я попросил позвонить по номеру, который мне был назван. Не прошло и нескольких минут, дверь в кабинет распахнулась и в нее в прямом смысле слова влетели несколько человек. Один из них был одет в форму сотрудника контрразведки.

«Спасибо! Большое спасибо! Мы его ждем! Вы не представляете, какие вы молодцы!»

Расписавшись в журнале «приема-сдачи» корреспонденции, они так же быстро покинули кабинет, как и появились. Мы еще какое-то время, оцепенев, молча смотрели на закрытую дверь и в наступившей тишине в наших ушах еще звенело: «Какие вы молодцы!» Через некоторое время мы узнали о крупной победе нашей армии на фронте. Я мог лишь догадываться и гордиться тем, что отчасти она могла состояться благодаря и моему участию и, наверно, тому прибору, который я доставил.

Из архива Государственной фельдъегерской службы Российской Федерации:

«Представляя наградные листы на офицеров и сержантов ОФС ХОЗУ НКВД СССР, руководство Наркомата внутренних дел в письме на имя Председателя ГКО И. В. Сталина отметило заслуги фельдъегерской связи за первые шесть месяцев войны. В этом письме, в частности, говорилось: «Выполняя задания командования Красной армии, фельдъегерская связь Наркомвнутдела СССР за время войны с немецкими захватчиками доставила на фронты и с фронтов свыше 120 тыс. пакетов с оперативными документами. Сотрудники фельдъегерской связи сделали за это время до 1 тыс. вылетов в прифронтовую полосу, налетав в общей сложности 1,5 млн км. При выполнении заданий фельдъегерская связь потеряла из личного состава: убитыми - 6 человек, пропавшими без вести - 4, ранеными и контуженными - 6 человек...».

Всего же в годы Великой Отечественной войны фельдъегерской связью НКВД СССР совершено 13 100 боевых вылетов; налетано свыше 100 000 ч.; покрыто расстояние свыше 25 млн км; 64 раза самолеты с фельдъегерями на борту подвергались обстрелу. Произошло 127 аварий и катастроф.

П.С. Тишин, 1952 г.
П.С. Тишин, 1952 г.

- Какой след в вашей судьбе оставила война и как сложилась ваша жизнь в послевоенное время?

- Конечно, всякому, кто пережил военное лихолетье, не забыть весь ее ужас. Невосполнимой потерей для нас, фельдъегерей «Летной группы», была гибель наших боевых товарищей, здоровых, крепких парней, искренне преданных своей Родине и отдавших за нее самое дорогое, что есть у человека, - свою жизнь! Не могу не вспомнить тех, кто не вернулся с боевых заданий.

Николай Жаринов, спасая корреспонденцию, выбросился с парашютом из горящего самолета, но при падении погиб.

Самолет, в котором Александр Гасевский доставлял корреспонденцию в действующую армию, в районе города Сухиничи потерпел аварию и загорелся. Фельдъегерь Гасевский и пилот А. А. Исаев погибли.

Погиб на боевом посту фельдъегерь Михаил Солодилов. Самолет, в котором он возвращался в Москву после выполнения боевого задания, потерпел катастрофу. Будучи смертельно раненым, получив ожоги всего тела, он просил представителя военного командования одной из воинских частей передать руководству ОФС, что задание им выполнено.

Пропал без вести фельдъегерь Афанасьев. В архиве сохранилась лишь немецкая радиограмма о пленении личного курьера Ворошилова Афанасьева.

Неизвестна судьба фельдъегеря Крючкова: при доставке секретных документов в действующую армию его самолет был сбит немецкими истребителями. Пилот погиб, а Крючков, уничтожив корреспонденцию, попал к немцам в плен. Дальнейшая его судьба неизвестна... К сожалению, этот скорбный список можно продолжить.

Тех, кто дожил до дня Победы, ждали новые назначения по службе. Немаловажным было то, что находясь в «Летной группе», мы получили за время войны богатый жизненный опыт, который в дальнейшем сыграл свою положительную роль. К этому добавился и авторитет, который мы приобрели и который никакими деньгами нельзя было купить. Для меня приятной неожиданностью было назначение на должность личного фельдъегеря Вячеслава Михайловича Молотова. Зная, кто я и откуда, в аппарате Молотова отнеслись ко мне с большим уважением и приняли меня с особой теплотой.

Иногда, когда я входил в кабинет за документами, некоторые сотрудники спецотдела подшучивали: «Ну что, ты пришел забирать нас?» Не могу сказать, были ли эти вопросы праздными, или кремлевские сотрудники знали, что в старой России фельдъегеря от имени государя императора сопровождали арестованных лиц в ссылку? В любом случае, я знал, кому и как ответить. Надо было даже при самых тесных дружеских отношениях соблюдать дистанцию с теми, кто был наделен властью и ни в коем случае не злоупотреблять их доверием.

Проработал я у Молотова до самого его ухода с занимаемого поста. Получил новое назначение к Алексею Николаевичу Косыгину. До меня с Алексеем Николаевичем работал мой коллега, которого перевели на новый участок работы. Мне показалось, что моя кандидатура даже и не обсуждалась, меня представили новому «хозяину», сославшись на авторитетное мнение Вячеслава Михайловича и рекомендацию с Лубянки.

Реакция на мое новое назначение последовала незамедлительно. Кто-то попытался возразить, что я, мол, молотовский фельдъегерь и до мозга костей предан своему бывшему хозяину. Ответ на такое циничное высказывание не заставил себя долго ждать. В скором времени пришла четкая рекомендация: «Это не ваше дело. Данный сотрудник достоин занимаемой им должности. Все разговоры на этот счет считаем безосновательными и неуместными». И, разумеется, «подпись». Я только мог догадываться, откуда этот сигнал поступил. Ведь в моем личном деле почти на каждой строке стояла приписка «спец» и т. д., а такие «спецы», как правило, были на особом контроле соответствующих органов.

Из истории Российской фельдъегерской службы: «Еще со времен правления Павла I была установлена традиция прикомандировывать офицеров и фельдъегерей корпуса к первым лицам империи, а также к чиновникам и военачальникам высокого ранга, иногда на до воль но длительное время. Особая роль отводилась службе так называемых «офицеров для особых поручений» при дворе Его Императорского Величества. На эту должность назначались наиболее достойные офицеры из числа чинов фельдъегерского корпуса».

П.С. Тишин, 1980 г.
П.С. Тишин, 1980 г.

- Были ли к вашей службе «вопросы» со стороны ваших соседей по подъезду на Лубянке?

- Таких случаев я не припомню. Мы все были чистыми. В прямом и переносном смысле этого слова. Более того, за каждым из нас была установлена слежка. Малейшее нарушение не только на службе, но и в быту могло сразу же повлечь за собой немедленное увольнение из органов, а о последствиях этого увольнения я уж молчу.

- Вы сами чувствовали, что за вами следят?

- О!!! И не только чувствовал! Я того человека, который следил за мной лично знал. Конечно, я с ним «водку не пил». Это так, к слову! Но в лицо мы были с ним знакомы. А один раз я набрался смелости и сам подошел к нему. Тот растерялся.

«Ты когда меня оставишь в покое?» - спросил я его.

Раньше вот так запросто к сотруднику госбезопасности нельзя было обращаться.

«Петь, я, как и ты, на службе. Если я не буду работать, то одним увольнением я не отделаюсь. Ради Бога, помолчи и старайся не обращать на меня внимания», - попросил он.

Так и ходил он за мной по пятам. Я с этим как-то свыкся и почти его не замечал. Позже он куда-то исчез. Наверно, на повышение пошел, или заменили его более опытным, более скрытным сотрудником. У них ведь свои порядки были.

Группа сотрудников УФС после вручения государственных наград в Кремле. Празднование 60-летия советской фельдъегерской связи
Группа сотрудников УФС после вручения государственных наград в Кремле.
Празднование 60-летия советской фельдъегерской связи
(П.С. Тишин - первый ряд, второй слева)

- Расскажите о вашей службе у Алексея Николаевича Косыгина.

- Вместе со своими коллегами из фельдъегерской службы я выполнял самые разнообразные поручения: обслуживал съезды партии, сессии Верховного Совета СССР и РСФСР, другие важные заседания в Кремле. Наша особая кремлевская группа обеспечивала доставку срочной корреспонденции, информационных бюллетеней, периодической печати и других материалов участникам совещаний, в редакции газет и по другим адресам. Ничего нового для меня в такой работе не было. С Алексеем Николаевичем у меня сложились доверительные отношения. Я во всем чувствовал с его стороны в мой адрес безграничное доверие. Это было для меня, с одной стороны, почетно и в то же время - очень ответственно. Малейшее замечание с его стороны могло бросить тень не только на мою репутацию, но и на всю фельдъегерскую службу в целом, которую я представлял. Как-то он мне сказал, чтобы я забрал в его кабинете с рабочего стола папку с какими-то важными документами и принес ему. Он в то время находился рядом, в соседнем кабинете. Поручение, разумеется, было выполнено. Но обращает на себя внимание тот факт, что на столе Алексея Николаевича лежала его открытая (!) рабочая папка с четко читаемыми документами государственной важности. Это меня не смутило. Я понял, что тем самым Косыгин хотел показать мне лишний раз, чего я стою в его глазах.

Алексей Николаевич был удивительно скромным человеком. Несмотря на то, что он занимал в советском правительстве высокий пост, свои личные интересы он ставил ниже государственных, ни в коем мере не злоупотреблял своим положением. Однажды! я стал свидетелем его разговора со своей внучкой. Та в свою очередь упрашивала своего деда, Алексея Николаевича, подарить ей машину, просила, чтобы тот позвонил Дымшицу и договорился с ним на этот счет. На что Косыгин ответил: «Нет машины! Будет - куплю!»

Алексей Николаевич всегда интересовался не только моим здоровьем, но и личной жизнью. Казалось порой, что обо мне он больше знал, чем я о самом себе, и это не мешало ему быть по отношению ко мне по-отцовски чутким и внимательным. Если я где-то задерживался по разным причинам, он задавал вопрос: «А где фельдсвязь? Кто приехал?» Все прекрасно понимали, что под словом «фельдсвязь» он подразумевал Тишина, своего порученца. И когда Косыгину докладывали: «Алексей Николаевич, Тишин здесь», хозяин успокаивался. Он знал: там, где Тишин - там полный порядок! Так должно было быть у настоящего хозяйственника, а он им был, уж поверьте мне!

- Перепадало ли вам что-нибудь с «барского» стола?

- Если иметь в виду продукты питания, обеды, завтраки и все прочее, то в рабочих поездках по стране вместе с ним, разумеется, меня кормили те же повара, что и моего хозяина. Еда была такой же вкусной и качественной. А в общем никаких специальных льгот и пайков у нас не было. Правда, был как-то случай, когда, выезжая с дачи Алексея Николаевича, повара, обслуживавшие его, вручили мне большой сверток. Там оказались самые различные продукты. Как сейчас помню, мне их хватило надолго. Но это были исключительные случаи. Снова повторюсь: доверие - доверием, уважение - уважением, но дистанция должна была соблюдаться во всем.

- Известно, что члены правительства любили охоту, рыбалку. Как ко всему этому относился Алексей Николаевич?

- За время моего общения с Алексеем Николаевичем я раскрыл для себя еще одно его качество характера: чувство сострадания и жалости. Это напрямую касалось такого увлечения его коллег, как охота. Если стоящий рядом мог без колебаний завалить лосиху или оленя, то мне казалось, что Косыгину это не доставляло ни радости, ни удовольствия. Как-то, оказавшись в Крыму, я стал невольным свидетелем такого случая: Косыгин со своим помощником отправились высоко в горы на охоту. Разумеется, не забыли и про меня. На полпути, на самой крутизне горной дороги, у нас закипел мотор. Мы спешились и продолжили путь своими ногами. Но долго идти не пришлось, на дорогу к нам вышла лосиха и теленок. Звери были настолько ручными, что не собирались уступать нам тропинку. Алексей Николаевич вскинул ружье и прицелился. Кажется, в тот момент я уловил биение его сердца. «Выстрелит или не выстрелит?» - подумал я. Алексей Николаевич молча опустил ружье. На следующий день мы с Алексеем Николаевичем покинули дачу. Но не успели мы приехать домой, как меня вновь вызывают на ту же самую дачу, надо было для хозяина забрать какой-то сверток. Несколькими днями раньше, там же в Крыму, в том же самом месте, где мы с Алексеем Николаевичем повстречали лосей, охотился Подгорный. Ему тоже, как и нам, посчастливилось встретиться с этими животными, но, в отличие от своего коллеги по партии, он свое ружье не опустил. Когда мне вручали запечатанный холщевый сверток, на ощупь я узнал бедро теленка. Позже выяснилось, что Подгорный завалил лосиху и теленка недалеко от того места, где мы с ними расстались. Представляете, какое у меня было чувство от этого подарка Подгорного Алексею Николаевичу?

- Как вы перенесли смерть Алексея Николаевича Косыгина?

- Как-то незадолго до кончины Алексея Николаевича был такой случай: я где-то неосторожно обмолвился, что мне пора на заслуженный отдых. Не помню, что двигало мною в тот момент? Мы как раз с хозяином были в Пицунде. Помощник Косыгина, услышав мое пожелание оставить службу, тут же доложил об этом Алексею Николаевичу. Вечером того же дня я стоял «на ковре» перед Косыгиным.

«Так ты что ж, на пенсию собрался?» - спросил он у меня.

А я ему говорю, что мне, мол, положено по времени.

«Мне тоже положено по времени. Вместе пойдем. Понял?»

Ну как тут не понять. С того дня и до самой его кончины мы ни разу не обсуждали такую щекотливую для нас обоих тему, как пенсия. Так получилось, что на пенсию я ушел практически сразу после смерти Алексея Николаевича, в начале восьмидесятых годов.

Александр БУРАКОВ

Фото: архив Государственной фельдъегерской службы
Российской Федерации, архив семьи Тишина

 

Опубликовано в журнале «Воинское братство»
№ 7 (64), октябрь-ноябрь 2010 г. (с. 120-127)

Скачать