Летная группа [«Мужская работа» № 36, май-август 2011 г. (с. 50-55)]

Текст Александр Бураков

Фото архивы Государственной фельдъегерской службы Российской Федерации и семьи П.С. Тишина

На групповом фото: вручение правительственных наград в Кремле. Второй справа – П.С. Тишин
На групповом фото вверху: вручение правительственных наград в Кремле.
Второй справа – П.С. Тишин.

В личном деле Петра Сергеевича Тишина в графе «занимаемая должность» запись: «фельдъегерь спецназначения». За емким словосочетанием долгие годы тяжелого труда, эпизоды и факты, которые сам Тишин предпочитает оставить «за кадром» нашей беседы. Чекисты бывшими не бывают. И в свои девяносто пять он по-прежнему умеет хранить не только личные, но и государственные секреты.

- Как становятся фельдъегерями, нужны какие-то особые качества?

- В фельдъегерскую связь НКВД СССР я попал по спецнаправлению. Отслужил срочную в погранвойсках, в 1938 году вернулся на Московский вагоностроительный завод имени Войтовича, где долгое время работал токарем. Отсюда меня и еще нескольких парней с нашего завода направили в фельдъегерскую связь, которая находилась на Лубянке. Название учреждения говорило само за себя, и я понимал, что случайные люди сюда не попадают. Болтунам и легкомысленным здесь не место. А уж коль попал, то будь добр, держи язык за зубами и четко выполняй приказы начальников. Когда я впервые примерил форму сержанта госбезопасности, то понял, какая ответственность легла на мои плечи. Поначалу меня назначили на должность фельдъегеря 3-го разряда. Я быстро осваивал новую профессию, старался работать быстро и старательно. Спустя некоторое время меня повысили в должности до 1-го разряда. Потом началась война.

Из биографии полковника внутренней службы П.С Тишина:
«Особенно проявились его положительные деловые качества во время Великой Отечественной войны 1941-1945 годов. С октября 1941 года по февраль 1942 года Тишин выполнял работу по доставке секретной корреспонденции правительственных учреждений и организаций по городу Москве».

- С первых дней войны Вам посчастливилось оказаться в спецгруппе, созданной для выполнения задач «особого характера». Что это за подразделение?

- 30 июня 1941 года была сформирована специальная «Летная группа». В нее вошли наиболее подготовленные, физически крепкие сотрудники из числа коммунистов и комсомольцев фельдъегерской службы. Первоочередной задачей, возложенной на ее состав, стала доставка документов Государственного Комитета Обороны, Ставки Верховного главнокомандования и Генерального штаба в штабы фронтов и отдельных армий. Так как оперативная обстановка на западном направлении менялась катастрофически быстро, и порой не знали, где свои – где чужие, зачастую приходилось летать над территорией, занятой противником, и даже садиться там. Бывало, летим к своим, а накануне наших выбили из нужного нам населенного пункта, и там уже хозяйничают немцы. Одним из таких примеров мог бы послужить случай, произошедший со мной на 4-м Украинском фронте. Только сели, мотор не глушим, а навстречу бабка бежит, метлой машет. Пошутили, мол, встречают нас как-то недружелюбно. За шумом мотора нам не слышно, что она пытается сказать, и только почти у самой кабины мы разобрали слова: «Миленькие, у нас же немцев полно! Улетайте скорее!». Мы как рванули, так на бреющем полете аж до самого Ростова и летели.

В такой непростой обстановке надежда была на профессионализм летчика, на железную выдержку и самообладание фельдъегеря и, наверное, на простое везение. Разумеется, для нас, летных фельдъегерей, существовала специальная инструкция, разработанная на случай непредвиденной посадки за линией фронта. Перед каждым вылетом на боевое задание фельдъегерь проходил обязательное инструктирование, при этом особо обращалось внимание на конспирацию, бдительность, хладнокровие и, самое главное, на сохранность перевозимой корреспонденции. При реальной угрозе попадания секретных документов в руки противника фельдъегерь должен был принять меры к ее уничтожению.

Из инструкции специальной «Летной группы»:
«...за бездействие при нападении врага, за неиспользование всех возможностей к сохранению корреспонденции или ее уничтожению, а также за небрежное или халатное отношение к несению службы, могущее повлечь к утрате, хищению или вручению не тому, кому адресовано – фельдъегерь несет ответственность по законам военного времени».

- И случалось, что фельдъегерь с документами попадал к противнику?

- Конечно, ведь шла война! Немцы не были дураками, как их любили показывать в старых пропагандистских фильмах. И мы знали, что они охотятся за нашими самолетами. Разведка у них была на высшем уровне. Им нужны были не мы, а наши документы и секретная информация в них. На это постоянно указывали командиры перед каждым нашим вылетом. Зачастую нам, фельдъегерям, приходилось во время полета работать за бортового стрелка. Летали обычно на самолетах СБ-40 и СБ-41 устаревшей конструкции, которые воевали еще в Испании. Фельдъегерь сидел, обложенный со всех сторон тюками и мешками с секретной корреспонденцией. При появлении вражеского истребителя он брался за пулемет. Разумеется, со временем наши самолеты стали сопровождать истребители прикрытия. Но поначалу их вообще не было. В лучшем случае по маршруту из Москвы в Ленинград нас брали под прикрытие где-то под Калинином и далее до самой посадки. Маршрут этот мы считали самым самолетоопасным. Когда началась блокада, Гитлер приказал сбивать и уничтожать все, что двигалось по направлению к Ленинграду. Вот в каких условиях нам приходилось летать! А если прикрытия нет, тогда полная «ромашка»: долетим – не долетим, повезет – не повезет. Бывало – не везло! Как это произошло с фельдъегерем Петром Данченко. 10 мая 1944 года он доставлял корреспонденцию в штаб 1-го Украинского фронта. Летчик у него отменный был, но чересчур самоуверенный. Это и погубило всех. Заплутав, самолет сбился с курса, да еще, как назло, один из моторов стал «чихать». Решили сесть в двух километрах от города Рудня. Сели так, что взлететь больше не смогли. С одним двигателем не взлетишь! А вскоре показались немцы. Пока экипаж отбивался от гитлеровцев, пытавшихся захватить наших ребят в плен, Данченко уничтожал секретную корреспонденцию, при этом был ранен. Неравный бой продолжался два часа. Времени хватило, чтобы полностью уничтожить секретную корреспонденцию. Правда, несколько «особо важных» документов фельдъегерю пришлось съесть. Под этим фактом я подписываюсь! От полученных тяжелых ранений пилот Маргиленко и фельдъегерь Данченко вскоре скончались. Раненых второго пилота Ключенко и бортмеханика Коробова фашисты захватили в плен. Сами же немцы в ходе двухчасового боя потеряли восемь человек.

Фельдъегеря

Из архива Государственной фельдъегерской службы Российской Федерации:
«Технически устаревшая модель скоростного бомбардировщика СБ-40, СБ-41 после снятия с вооружения передавалась в специальные подразделения ВВС, где нашла свое применение в тылу и на фронте в качестве транспортного самолета для выполнения специальных заданий командования (сброс боеприпасов и продовольствия окруженным частям, выброс диверсантов в тылу противника, курьерская связь и др.). Силами инженерно-технического персонала Отдельной авиационной дивизии связи собранные самолеты были приведены в летное состояние, произведена их переделка под связной вариант, снято бомбардировочное вооружение с боевых СБ и установлено на них пулеметное вооружение».

mr-n36-08-2011-003.jpg

- Гибель боевых товарищей всегда воспринимаются с болью...

- Особенно, когда теряешь друга. Мне тяжело вспоминать о нелепой гибели моего боевого товарища по «Летной группе» Василия Душенкова. А дело было так. В каждый свой рейс в Ленинград улетавший фельдъегерь брал, помимо тюков с корреспонденцией, большой мешок с продуктами, а иногда два и три. В мешках мы переправляли продовольствие своим ленинградским коллегам. Продукты высококачественные, ведь нам, московским фельдъегерям, они полагались по так называемому «пятому пайку». Это была самая высшая категория обеспечения для летно-подъемного состава. В нее входили килограмм натурального сливочного масла, самые разнообразные консервы, колбаса и многое другое. И, конечно же, хлеб. Настоящий, душистый. Вдобавок некоторые из московских фельдъегерей отдавали свои пайки, чтобы поддержать блокадников. Но как-то раз обнаружилось, что часть продуктов странным образом исчезает. Стало ясно: их воруют. Искать долго не пришлось. Виновным оказался летчик, который летал с нашим фельдъегерем в одном экипаже и «незаметно» для всех делил паек на три части: себе, фельдъегерю и ленинградцам. Но самым, пожалуй, кощунственным было то, что в Ленинграде он менял на одном из местных рынков ворованные продукты на золото и драгоценности. В голодное-то время! Он сам догадался, что за ним установлена слежка. Прекрасно понимая, что за такое преступление в лучшем случае ему грозит штрафбат или длительный лагерный срок, а в худшем, по законам военного времени – «вышка», он не стал дожидаться, когда за ним придут из контрразведки... Отправляясь в очередной рейс, вместо того, чтобы взять курс на Ленинград, летчик продолжал набирать высоту, кружа над аэродромом. Вначале мы решили, что у самолета возникла неисправность, о плохом в тот момент и не думали. Набрав предельную высоту, машина на мгновение замерла, а затем начала пикировать на землю. Сильный удар и взрыв! Баки самолета были до горловины залиты топливом. Таким образом, негодяй свел счеты со своей жизнью, забрав на тот свет моего друга Васю Душенкова.

Из архива Государственной фельдъегерской службы Российской Федерации:
«Из успешных операций можно отметить использование СБ-40 и СБ-41 для обеспечения связи с осажденным Ленинградом на протяжении почти всего периода его блокады. На этих самолетах в Ленинград регулярно доставлялись фельдъегерская почта, офицеры связи, военный груз, матрицы центральных газет. Из Ленинграда, кроме фельдъегерской почты, вывозилось ценное оборудование и другие грузы. Рейсы в блокированный Ленинград совершались на бреющем полете через Ладожское озеро часто в условиях плохой погоды и при непосредственной опасности встречи с истребителями противника».

Был еще один эпизод. Не знаю, как его и назвать: трагический или роковой, случайный или нелепый. Самолет, в котором находился фельдъегерь из нашей «Летной группы», сбили зенитчики, свои же. Скорее всего, перепутали его с немецким. Это произошло в начале войны. 3 июля 1941 года фельдъегерь Михаил Смирнов возвращался в Москву после выполненного задания. Последнее, что мог сообщить летчик диспетчеру: «Нас обстреливают! Передайте, мы же свои!..». На этом связь оборвалась. Нам категорически запрещено было нарушать правила радиообмена в эфире, чтобы не навлечь на наш маршрут немецких «слухачей». Я уже говорил, что мы обязаны были во всем проявлять повышенную бдительность, даже находясь в воздухе. Мы соблюдали повышенные меры конспирации, то есть категорически, под страхом смерти, запрещено было даже намеком произносить в эфире слово «фельдъегерь» и уж тем более прямо или косвенно обсуждать детали задания. А тут такое. Мишу сбили где-то под Оршей. Там бои были страшные.

Кадры из фильма Диверсант

- В фильме «Диверсант» есть эпизод: выполняя задание, наши разведчики проникают в автобус, в котором ехала интересующая их личность. Первым, с кем они столкнулись «нос к носу», оказался наш фельдъегерь. Без чувства колебания и страха он на глазах бравых ребят из разведки откинул горловину канистры с бензином и поднес к ней зажигалку. Всем стало понятно: он не шутит. А у вас были другие средства уничтожения корреспонденции в случае угрозы ее захвата противником?

- Нам таких канистр с бензином не выдавали. В полете мы являлись хорошей мишенью для вражеских истребителей. Представьте себе, что шальная пуля могла случайно попасть в такую канистру! Взрыв внутри салона обеспечен. Кроме того, фельдъегерь после падения самолета прилагал неимоверные усилия к спасению мешков с корреспонденцией и дальнейшей транспортировке их в безопасное место. Тащить на себе еще и канистру было бы нерезонно. Разумеется, у нас имелись зажигалки, а в остальном рассчитывать приходилось на свою смекалку и физическую силу. Что же касается фильма, то там, вероятно, показали общевойскового фельдъегеря, который передвигался на наземном транспорте. Им могли и, скорее всего, выдавали канистры с бензином.

mr-n36-08-2011-005.jpg

Из мемуаров ветерана Ленинградского отдела фельдъегерской связи Качурина Арсения Петровича:
«Вспоминаю, как мы выполняли командировку на грузовой машине по маршруту Ленинград – Москва, Москва – Ленинград. Секретной корреспонденции получили в достаточном количестве, притом много грузовой. Перед отъездом из Москвы нас вызвали в Хозяйственное управление НКВД СССР, где предупредили о ходе военных действий на фронтах под Ленинградом. Дали бутылок 15 бензина и сказали, что путь наш опасен, может случиться все. Корреспонденция не должна достаться врагу, в нужный момент облить бензином и зажечь...»

- Что еще, помимо секретной корреспонденции, Вам приходилось перевозить за линию фронта?

- Накануне одного из решающих сражений нашим разведчикам удалось выкрасть у немцев какой-то сверхсекретный прибор. Для чего он был предназначен, никто из нас, разумеется, не знал. Знали лишь то, что в этой операции погибло немало лучших бойцов. Когда встал вопрос, каким образом переправить ценный груз в тыл, да еще под покровом строжайшей секретности, кто-то из командиров более чем убедительно «посоветовал» доверить его переправку фельдъегерям «Летной группы». Мы один раз в неделю летали на данный участок фронта с секретными документами. Так совпало, что в тот день я оказался на передовой. После того, как я сдал документы в штаб, один из старших офицеров вызвал меня к себе и поставил новую задачу: доставить особо секретный груз в Москву. Когда начальник произнес вслух знакомый мне адрес и назвал телефон, по которому предстояло найти заинтересованных лиц, я понял, что «вещица» эта непростая, коль у нее конечный пункт приписки находится на Лубянке. Через несколько минут вошли два офицера в форме НКВД. В руке одного я увидел сверток странной формы, упакованный в непромокаемую ткань на прорезиненной основе. Другой офицер, не сводя с меня глаз, протянул пакет с сургучными печатями. В нем, скорее всего, находилась техническая документация к таинственному прибору. «Самолет вас ждет!» – уверенным голосом произнес он. Время в полете пролетело как одно мгновение. Нам повезло: никто нас не атаковал, не болтало в воздухе, словом, долетели до Большой земли с комфортом. На аэродроме ждала машина. «Дом два!» – как-то по-бойцовски, само собой, вылетело из моих уст. Машина плавно тронулась, но уже через несколько минут она неслась по улицам Москвы так быстро, что мне казалось: в моих руках вещь, от которой зависело скорейшее окончание войны. На Лубянке, объяснив своему начальству важность груза, лежащего перед ним на столе, я настоятельно попросил позвонить по номеру, который мне был назван. Не прошло и нескольких минут, как дверь в кабинет распахнулась и в нее, в прямом смысле слова, влетели несколько человек. Один из них в форме сотрудника контрразведки. «Спасибо! Большое спасибо! Мы его ждем! Вы не представляете, какие вы молодцы!»

Расписавшись в журнале «приема-сдачи» корреспонденции, они, бережно взяв в руки драгоценный сверток, так же быстро покинули кабинет, как и появились.

mr-n36-08-2011-006.jpg

Из архива Государственной фельдъегерской службы Российской Федерации:
«Представляя наградные листы на офицеров и сержантов ОФС ХОЗУ НКВД СССР, руководство Наркомата внутренних дел в письме на имя Председателя ГКО И.В. Сталина отметило заслуги фельдъегерской связи за первые шесть месяцев войны. В этом письме, в частности, говорилось: «Выполняя задания командования Красной Армии, фельдъегерская связь Наркомвнутдела СССР за время войны с немецкими захватчиками доставила на фронты и с фронтов свыше 120 тыс. пакетов с оперативными документами. Сотрудники фельдъегерской связи сделали за это время до 1 тыс. вылетов в прифронтовую полосу, налетав в общей сложности 1,5 млн км. При выполнении заданий фельдъегерская связь потеряла из личного состава: убитыми – 6 человек, пропавшими без вести – 4, ранеными и контуженными – 6 человек...»

Всего же в годы Великой Отечественной войны фельдъегерской связью НКВД СССР: совершено 13 100 боевых вылетов; налетано свыше ста тысяч часов; покрыто расстояние свыше 25 млн км; 64 раза самолеты с фельдъегерями на борту подвергались обстрелу; произошло 127 аварий и катастроф.

- Война помнится не только победами. О ком думаете, когда предлагается тост за тех, кто не вернулся с задания?

- Их немало, боевых друзей и товарищей. Николай Жаринов, спасая корреспонденцию, выбросился с парашютом из горящего самолета, но при падении погиб. Самолет, в котором фельдъегерь Александр Гаевский доставлял корреспонденцию в действующую армию, в районе города Сухиничи потерпел аварию и загорелся: Гаевский и пилот Исаев погибли. Погиб на боевом посту и фельдъегерь Михаил Солодилов. Его самолет, возвращаясь в Москву, потерпел катастрофу. Весь обожженный, умирая, он просил представителя военного командования одной из воинских частей передать руководству фельдъегерской службы, что задание им выполнено. Пропал без вести фельдъегерь Афанасьев. В архиве сохранилась лишь немецкая радиограмма о пленении личного курьера Ворошилова – Афанасьева. Неизвестна судьба и фельдъегеря Крючкова. Его самолет, доставлявший секретные документы в действующую армию, был сбит немецкими истребителями. Пилот погиб, а Крючков, уничтожив корреспонденцию, попал к немцам в плен.

mr-n36-08-2011-007.jpg

- Как складывалась Ваша судьба после Победы?

- Всех нас ждали новые назначения по службе. Находясь в «Летной группе», мы получили богатый жизненный опыт. К этому добавился и авторитет, который никакими деньгами нельзя купить. Для меня приятной неожиданностью стало назначение на должность личного фельдъегеря самого Молотова. Зная, кто я и откуда, в аппарате Молотова отнеслись ко мне с большим уважением и приняли с теплотой. Иногда при моем появлении некоторые сотрудники спецотдела подшучивали: «Ну что, ты пришел забирать нас?». Наверное, они знали, что когда-то фельдъегеря от имени государя императора сопровождали арестованных лиц в ссылку. В любом случае я умел ответить как надо. А надо было, даже при самых тесных дружеских отношениях, соблюдать дистанцию с теми, кто наделен властью и ни в коем случае не злоупотреблять их доверием. Проработал я у Молотова до самого его ухода с занимаемого поста. Получил новое назначение к Алексею Николаевичу Косыгину. До меня с Алексеем Николаевичем работал мой коллега, которого перевели на новый участок работы. Скорее всего, моя кандидатура даже и не обсуждалась. Меня представили новому «хозяину», сославшись на авторитетное мнение Вячеслава Михайловича и рекомендацию, полученную с Лубянки. Реакция на мое новое назначение последовала незамедлительно. Кто-то попытался возразить, что я, мол, молотовский фельдъегерь и до мозга костей предан своему бывшему хозяину. Ответ не заставил себя долго ждать. В скором времени пришла четкая установка: «Данный сотрудник достоин занимаемой им должности. Все разговоры на этот счет считаем безосновательными и неуместными». И, разумеется, «подпись». Я только мог догадываться, откуда этот сигнал поступил. Ведь в моем личном деле почти на каждой строке стояла приписка «спец», а такие «спецы», как правило, были на особом контроле соответствующих органов.

В.М. Молотов

Из истории Российской фельдъегерской службы:
«Еще со времен правления Павла I была установлена традиция прикомандировывать офицеров и фельдъегерей корпуса к первым лицам империи, а также к чиновникам и военачальникам высокого ранга, иногда на довольно длительное время. Особая роль отводилась службе так называемых «офицеров для особых поручений» при Дворе Его Императорского Величества. На эту должность назначались наиболее достойные офицеры из числа чинов фельдъегерского корпуса».

- Скажите, а у соседей по подъезду на Лубянке не возникали к Вам «вопросы»?

- Таких случаев я не припомню. Мы все были чистыми. В прямом и переносном смысле. Более того, за каждым из нас велась слежка. Малейшее нарушение не только на службе, но и в быту могло повлечь за собой немедленное увольнение из органов, а о последствиях такого увольнения я уж молчу.

- Вы чувствовали, что за Вами следят?

- И не только чувствовал! Я того человека, который следил за мной, знал лично. Конечно, я с ним «водку не пил». Но в лицо мы были с ним знакомы. А один раз я набрался смелости и сам подошел к нему. Тот растерялся. «Ты когда меня оставишь в покое?» – прямо спросил я его. Но он не стал, видимо, докладывать наверх о моей выходке, да и я сам понял, как рисковал. Так и ходил он за мной по пятам. Потом я с этим как-то свыкся и почти его не замечал. Позже он куда-то исчез. Наверное, на повышение пошел или заменили его более опытным, скрытным сотрудником.

- Расскажите о своей службе у Косыгина.

- Вместе с коллегами из фельдъегерской службы я выполнял самые разнообразные поручения: обслуживал съезды партии, сессии Верховного Совета СССР и РСФСР, другие важные заседания в Кремле. Наша особая кремлевская группа обеспечивала доставку срочной корреспонденции, информационных бюллетеней, периодической печати и других материалов участникам совещаний, в редакции газет и другим адресатам. Ничего нового для меня в такой работе не было. С Алексеем Николаевичем за это время у меня сложились доверительные отношения, которые в дальнейшем прочно укрепились. Я чувствовал с его стороны в мой адрес безграничное доверие. Это было для меня и почетно, и очень ответственно. Малейшее замечание с его стороны могло бросить тень не только на мою репутацию, но и на всю фельдъегерскую службу в целом. Как-то он мне сказал, чтобы я забрал в его кабинете с рабочего стола папку с важными документами и принес ему. Поручение, разумеется, было выполнено. Но обращает на себя внимание деталь, что на столе Алексея Николаевича лежала его открытая (!) рабочая папка со зримо читаемыми документами государственной важности. Это меня не смутило. В тот момент я понял, что тем самым Косыгин хотел показать мне лишний раз, чего я стою в его глазах. Алексей Николаевич был удивительно скромным человеком. Несмотря на то, что он занимал в советском правительстве высокий пост, он не злоупотреблял своим положением. Однажды я стал свидетелем его разговора с внучкой. Та упрашивала деда подарить ей машину, просила, чтобы он позвонил Дымшицу и договорился с ним на этот счет. На что Косыгин строго ответил: «Нет машины! Будет – куплю!». Алексей Николаевич всегда интересовался не только моим здоровьем, но и личной жизнью. Казалось порой, что обо мне он больше знал, чем я о самом себе, но это не мешало ему быть по отношению ко мне чутким и внимательным.

П.С. Тишин. 1980 г.
П.С. Тишин. 1980 г.

- Известно, что члены правительства любили охоту, рыбалку. Как ко всему этому относился Косыгин?

- В охоте я раскрыл для себя еще одно качество характера Алексея Николаевича – чувство сострадания и жалости. Если стоящий рядом мог без колебаний застрелить оленя, то мне казалось – Косыгину это не доставляло ни радости, ни удовольствия. Как-то, оказавшись в Крыму, Косыгин со своим помощником отправились высоко в горы на охоту. Разумеется, не забыли и про меня. На полпути, на самой крутизне горной дороги, у нас закипел мотор. Мы спешились и продолжили путь пешком. И вдруг на дорогу вышла лосиха с теленком. Звери оказались настолько ручными, что не собирались уступать нам тропинку. Алексей Николаевич в первый момент вскинул ружье и прицелился. «Выстрелит или не выстрелит?» – подумал я. Он молча опустил ружье. На следующий день мы с Алексеем Николаевичем покинули дачу. Но не успели приехать домой, как меня вновь вызывают на ту же самую дачу, надо было забрать какой-то сверток. Выяснилось, что в том же самом месте, где мы с Алексеем Николаевичем повстречали лосей, охотился Подгорный. Как и мы, он встретился с теми же животными и свое ружье не опустил. Когда мне вручали запечатанный холщевый сверток, я понял на ощупь, что это мясо. Представляете, какое у меня было чувство от такого подарка Алексею Николаевичу?

- Первый день службы помните, как и последний?

- Незадолго до кончины Алексея Николаевича был такой случай: я где-то неосторожно обмолвился, что собираюсь на заслуженный отдых. Мы как раз были в Пицунде. Помощник Косыгина, услышав о моем желании, тут же доложил Алексею Николаевичу. Вечером я стоял у него «на ковре». «Так ты что ж, на пенсию собрался?» – спросил он у меня. А я ему говорю, что мне, мол, положено по времени. «Мне тоже положено по времени. Вместе пойдем. Понял?» Ну как тут не понять. Так с того дня и до самой его кончины мы ни разу не обсуждали щекотливую для нас обоих тему. А на пенсию я ушел практически сразу после смерти Алексея Николаевича в начале восьмидесятых годов.

mr-n36-08-2011-010.jpg

Опубликовано в журнале «Мужская работа»
№ 36, май-август 2011 г. (с. 50-55)

Скачать

Ключевые слова: история, публикации, Бураков