Фельдъегеря [военно-исторический журнал «РЕЙТАР» № 16, (4/2005) (с. 198-214)]

Иллюстрация к статье Фельдъегеря [военно-исторический журнал РЕЙТАР № 16, (4/2005) (с. 198-214)]

В конце XIII века российский император Павел I осуществил реорганизацию института военно-правительственных курьеров, созданного еще при Петре I, который привлекал к доставке особо важной корреспонденции армейских офицеров.

17 декабря 1796 года Павел I своим Указом утвердил штатное расписание вновь сформированного подразделения (сноска: по штату 17 декабря 1796 года Фельдъегерский корпус насчитывал 1 офицера и 13 фельдъегерей, по штату 2 февраля 1797 года – 2 офицера и 30 фельдъегерей) с необычным для русского человека названием Фельдъегерский корпус. Тонкий знаток германского государственного устройства, Павел был большим поклонником прусской военной и административной системы. Некоторые ее моменты нашли свое отражение в проводимой им политики «опруссачивания России». Известно, что с 1740 года в армии прусского короля Фридриха II уже существовал Фельдъегерский корпус – как боевая единица, выполнявшая задачи особого характера. Его чины, помимо доставки почты как в мирное, так и в военное время, выполняли функции судебно-дисциплинарных чиновников, приставов, исполнителей" наказаний, а также полевой жандармерии, которая привлекалась к конвоированию военнопленных с мест боев в тыл своей армии и т.д. Возможно, этот пример и подтолкнул Павла к мысли об использовании своих фельдъегерей в аналогичных целях. На первоначальном этапе на малочисленный штат чинов корпуса были возложены самые разнообразные функции по обслуживанию первых лиц государства: доставка корреспонденции от императора и его Двора военным и гражданским чиновникам, а также сопровождение их в зарубежных поездках. Кроме всего прочего, фельдъегерям пришлось осваивать новое ремесло, совсем не свойственное данному воинскому формированию. Исполняя монаршую волю, им вменялось в обязанность производить аресты и сопровождать неблагонадежных лиц в места, определенные им законом [1]. Оттого, наверное, над «слугами государя российского» витал некий мрачный ореол. Принято считать, что именно Павел I стоял у истоков нововведенной для чинов Фельдъегерского корпуса функции – быть соглядатаями при арестантах. Знакомясь же с архивами петровской эпохи, мы находим документы, позволяющие с уверенностью сказать: с момента зарождения регулярной русской армии возникла необходимость препровождать бунтовщиков и всякого рода инакомыслящих в места их заточения в сопровождении армейских офицеров. Так, в феврале 1723 года тайная канцелярия определила «бывшему певчему Михаилу Карнаухову, за ложные его воровские доносы на боярина Алексея Салтыкова, на князя Ромодановского, – и на Преображенский приказ, вместо смертной казни, бить его, Карнаухова, кнутом нещадно, и послать в Кирилов Белозерский монастырь с нарочным от гвардии унтер-офицером или капралом...».

В свою очередь император Павел I не только перенял эту традицию, но и, как уже отмечалось, законодательно утвердил штат специального военизированного подразделения с возложенными на него аналогичными функциями. Русский историк Александр Михайлович Тургенев в своих записках о первых годах павловского правления вспоминал следующее: «Наказания в 1797 – 1800 годах набегали, как дух бурный, как падает гром, мгновенно разит и удушает. Ужасно вспомнить! Четыре года ожидать ежеминутно бедствия, быть во всегдашнем треволнении духа. Каждое утро, от генерала до прапорщика, все, отправляясь на вахт-парад, шли как на лобное место. Никто не знал, что его там ожидает. Стая фельдъегерей и несколько кибиток были при вахт-параде в готовности схватить несчастного и мчать его туда, куда ворон и костей его не занес» [2].

Само понятие «фельдъегерь» в конце XVIII начале XIX веков для законопослушного обывателя, не говоря уже о тех лицах, которые по тем или иным причинам вступили в конфликт с законом, вызывало ощущение страха и трепета от знакомства с ним.

В 1797 – 1800 годах часто случалось, что вызывался дежурный фельдъегерь и получал изустное повеление, чтобы тот незамедлительно прибыл в обозначенный в приказе город или село, произвел арест и сопроводил несчастного в крепость или Сибирь, причем зачастую место заточения хранилось в тайне. Это называлось в Фельдъегерском корпусе – экстраординарным особым повелением. В таком случае выдавались фельдъегерю прогонные (для замены лошадей) и порционные (на пищу) деньги до места, где находилось обреченное лицо, а на дальнейшее следование в пути давали отправленному с экстраординарным повелением открытый лист во все казначейства России, в котором подтверждались неограниченные полномочия государева курьера: «Требовать на прогоны и порцию по надобности».

Порционных денег фельдъегерю выдавалось в пути 3 рубля в сутки, прогоны в оба пути туда и обратно на три лошади; в подорожной писали: «Таковому отправленному давать по три лошади без малейшего задержания, везть – куда укажет – безотговорочно».

Мастер гротеска, русский писатель Николай Васильевич Гоголь в своей работе «Повесть о капитане Копейкине» как никто другой смог воплотить наиболее распространенные суждения о суровом облике государевых посланцев. Образ фельдъегеря в представленном сюжете данного произведения красноречиво говорит о тех настроениях, которые царили в то время в русском обществе.

«Грубиян! Закричал он: «Где фельдъегерь? Позвать фельдъегеря! Препроводить его, говорит, с фельдъегерем на место жительства». А фельдъегерь уже там, понимаете, и стоит: трехаршинный мужчина какой-нибудь, ручища у него, понимаете, уж такой натурой устроена для ямщиков, дантист эдакой. Вот его раба Божия схватили, сударь мой, да в тележку, с фельдъегерем».

Не было в просвещенной России ни одного человека, у которого не учащалось бы сердцебиение при встрече с государевым посланцем, или при приближавшемся звуке курьерского колокольчика. Уж так устроена человеческая душа: предвкушать самые невероятные и немыслимые наказания за еще несовершенные поступки. «А вдруг, ко мне? А вдруг, за мной? За что?» – думал прохожий, робко сбивая шаг и сторонясь на обочину тротуара при виде летящей навстречу фельдъегерской брички. Сидевшему на обитой кожей скамье фельдъегерю было не до происходящего вокруг. Лишь он один и государь знали, куда мчит ранним утром императорский курьер. А ему порой приходилось преодолевать сотни километров, чтобы там, на другом конце необъятной России, царский указ был исполнен в точности.

Наделенные особыми полномочиями, и являвшиеся при этом связующим звеном в громадном судебно-исполнительном механизме, чины Фельдъегерского корпуса способны были сыграть не последнюю роль в определении и выборе места ссылки для осужденных. Такая чрезмерная самостоятельность в принимаемых фельдъегерями решениях, особенно в период правления Павла I, была в первую очередь обусловлена несовершенством судебной системы и отчасти той халатностью, с которой ее чиновники подходили к выполнению своих должностных обязанностей.

Так, по прошествии некоторого времени с момента вынесения ими обвинительного вердикта, они и сами не могли вспомнить, что каждому из фельдъегерей было приказано, кого из числа приговоренных назначили в ссылку, кого в крепость. Более того, места последнего пристанища несчастных и сам отправлявший по этапу знать не мог. Приказ, полученный фельдъегерем, гласил: «В крепость!» или «В Сибирь!»

Загадочная личность, облаченная в военный мундир, в большинстве своем оставляла за собой право назначать и цену самой жизни заключенного. В таком случае в ход шли нерегламентированные формы решения данной проблемы, в частности – деньги. Кроме той незначительной части этапируемых, которые могли с их помощью позволить себе «договориться» с фельдъегерем, были и другие категории осужденных, не способных «выкупить» своего места в ссылке или просто не желавших этого делать, даже при наличии весьма крупных денежных средств. В таком случае фельдъегерь использовал таблицу месяцеслова, с помощью которой он составлял свой маршрут движения, т.е. число верст от столицы до выбранного им конечного пункта умножало число прогонных денег, отдаленность умножала число дней проезда, и вместе с тем число порционных по 3 рубля в сутки.

Следует напомнить при этом, что прогонные и порционные деньги оставались у фельдъегеря и ямщики, как правило, не требовали их с него.

Исследуя архивные документы той эпохи, мы не находим подтверждений того, являлась ли эта форма взаиморасчетов во времена Павла I официальной, но то, что данная практика отчасти сумела сохраниться и проявить себя в период массового этапирования декабристов, об этом свидетельствуют личные архивы и переписка родственников осужденных мятежников.

Чтобы искоренить подобные порочные проявления со стороны фельдъегерей, Николай I предпринял попытку установить контроль за их деятельностью в пути следования к месту ссылки этапируемых. К решению этой проблемы были привлечены сенатские чиновники, которые обязывались производить негласные ревизии сибирских поселений. Благодаря этой превентивной мере, в большинстве своем удалось пресечь попытки нарушения фельдъегерями основных требований служебной инструкции утвержденной 17 августа 1846 года Военным министром. Но, несмотря на приведение в порядок законодательной стороны этого вопроса, существовала другая не менее важная проблема: оставшись наедине со своими соглядатаями, арестанты полностью попадали в зависимость от нравственных принципов и личных качеств характера фельдъегерей, которые не всегда были гуманными. К примеру, в 1800 году в сибирскую ссылку был отправлен некий пастор Зейдер. Перед отъездом в далекие края ему надлежало в сопровождении присланного за ним фельдъегеря прибыть в Петербург для определения своей дальнейшей судьбы. После вынесения генерал-прокурором обвинительного вердикта он был передан в руки фельдъегеря, который получил экстраординарное особое повеление сопроводить несчастного пастора в Сибирь. Исполнительный фельдъегерь незамедлительно стал готовиться к отъезду. Выбрав момент, жена пастора обратилась к нему и со слезами на глазах, гладя его по щекам, стала умолять беречь мужа и позволить написать ему с первой же станции. Дружески кивнув головою, он пообещал все то, что намеревался не сдержать. Со слов самого Зейдера, фельдъегерь так спешил ехать, что не дал пастору ночью отдохнуть. Более того, ему (пастору) пришлось, помимо всего прочего, платить за все то, что «пожирал фельдъегерь», оставаясь практически голодным. И чем дальше от столицы уносила фельдъегерская бричка обреченного, тем призрачнее и безнадежнее становились его мысли о скорейшем и благополучном прибытии в конечный пункт. Непредсказуемость поведения фельдъегеря в данном случае только настораживала и пугала арестанта, и казалось, ничто не могло повлиять на неуставные отношения, которые складывались за время пути между осужденными и фельдъегерями. Более того, никто из этапируемых не мог себе позволить в присутствии уполномоченных лиц, проводивших ревизии, обвинить своего провожатого в бесчеловечном обращении с ними.

Здесь не лишнее вспомнить то, из кого состоял в то время рядовой состав фельдъегерского корпуса: бывшие лакеи, цирюльники, чистильщики серебра, служившие при императорском дворце и т.д., – словом, всякая «мелюзга» (со слов Александра Михайловича Тургенева), старавшаяся выслужиться и продвинуться по служебной лестнице, получив больше, чем того полагалось по закону и совести. Данная прослойка чинов Фельдъегерского корпуса сформировалась после смерти императора Александра I. Причиной тому послужили увольнения из корпуса многих его чинов, принимавших непосредственное участие в Отечественной войне 1812 года, а также заграничных походах 1813 – 1814 годов. Они–то, по мнению ближайшего окружения российского императора, и могли, в первую очередь, скомпрометировать себя перед государем и Отечеством своим лояльным отношением к тем антиправительственным взглядам и настроениям, которые царили в то время в некоторой части русского дворянского общества. Оставшийся же офицерский состав корпуса к сопровождению этапируемых решено было не привлекать из-за опасения нежелательных контактов фельдъегерей с мятежниками.

Новоиспеченные государевы слуги всячески старались выказать свое ревностное отношение к службе, при этом зачастую забывая о человеческом милосердии и сострадании к несчастным ссыльным. На страницах мемуаров, а также в личной переписке, оставленных самими этапируемыми и их родственниками, нередко всплывают фамилии тех служак, с которыми отождествлял образ своего персонажа Гоголь.

Жена известного декабриста Прасковья Егоровна Анненкова в своих письмах вспоминала о фельдъегере Желдыбине, который сопровождал ее мужа Ивана Александровича Анненкова в далекий сибирский острог. «... Желдыбин был ужасный человек: он обходился жестоко с теми, кого вез, не давая им ни есть, ни отдохнуть, бил ямщиков и загонял несколько лошадей. И это все для того, чтобы успеть доскакать с одним до места назначения,... и вернуться за другими: так соблазнительны были для него прогоны и разные сбережения от сданных на его руки арестантов...». Родственники декабристов из первой партии осужденных по 2-й категории, которых сопровождал Желдыбин, на одной из станций попытались его задобрить, но и это не помогло.

«...этот Желдыбин заставлял беспощадно мчаться первые жертвы свои, и чуть не заморозил всех...».

Михаил Александрович Бестужев с чувством сожаления вспоминал о фельдъегере, приставленном для сопровождения группы декабристов, в числе которых он находился, в сибирскую ссылку.

«Фельдъегерь, везший нас (Чернов), было существо гнусное, который из корыстолюбия, чтоб не отдавать прогонов, где их у него требовали или где он подозревал, что их потребуют, загонял лошадей... и для этого он гнал и в хвост, и в голову, и часто наша жизнь висела на волоске...

Кормил он нас одним молоком и простоквашей, нигде не останавливался для отдыха, так что мы, наконец, потребовали от него, чтоб он нам показал инструкцию, и ежели в ней нет ему положительного приказания убить нас, то мы будем на него жаловаться в первом же городе». Казалось, эта возможность ссыльным была предоставлена: в одном из затерявшихся на глухих сибирских просторах городке, не доезжая Тобольска, этапируемых встретил сенатор Куракин, имевший "приятное поручение узнать о наших нуждах, жалобах и просьбах". В данном случае, ссыльным декабристам пришлось отстаивать не свои права, в которых они были и без того ограничены, а спасать репутацию сопровождавшего их фельдъегеря. Он же, в благодарность за одобрительное молчание своих спасителей, едва не покалечил их за несколько верст до Иркутска. Избив эфесом своей сабли ямщика, Чернов попытался управлять тройкой самостоятельно, но разгоряченные лошади, не повинуясь безрассудству их хозяина, неслись во весь опор, куда глаза глядят. Экипаж, в котором находился Бестужев, управляемый фельдъегерем Черновым, на скорости влетел в тележку Барятинского. В результате столкновения вся масса шести сцепившихся коней, бесясь и обрывая упряжь, протаранила телегу Горбачевского; кони которого на всем скаку, завалившись на бок, увлекли за собою жандарма и самого Горбачевского. Попытка их ямщика остановить обезумевших лошадей не принесла ни каких результатов. Только лобовое столкновение с неожиданно появившимся на дороге возом с сеном, спасло всех от неминуемой гибели. В этой неудачной гонке пострадали все ее участники: при падении на землю ямщик фельдъегеря Чернова запутался одной ногой в вожжах коренной, от чего получил двойной перелом правой руки. Сильные ушибы получили: виновник быстрой езды – Чернов и сопровождавшие его жандармы. По словам Бестужева «несчастные путешественники» пешком, изломанные и окровавленные, кое-как добрались до первой встретившейся деревни, где им была оказана помощь.

Следует отметить, не все чины Фельдъегерского корпуса отличались столь жестоким обращением с арестантами. Были случаи, когда из–за своей добродетели фельдъегеря шли на нарушения инструкции, которая грозила обернуться для них тяжелыми последствиями. Их сердечность и милосердие не могли не найти отклика в сердцах осужденных. В переписке со своими родственниками и близкими они с уважением отзывались о своих соглядатаях. Благодаря фельдъегерю Седову этапируемые декабристы имели возможность посылать письма своим родственникам и в полной мере ощущать его благосклонное отношение к их нуждам. Вот строки из письма Александра Ивановича Якубовича своему отцу: "Я к Вам пишу наскоро, не зная подробностей моего назначения, и почтенный человек Алексей Кузьмич Седов, делая мне во время дороги всевозможные одолжения, обещает сие сладкое утешение, доставляя мое письмо к Вам. Князь Евгений Оболенский, находившийся в числе тех, кого сопровождал фельдъегерь Седов, писал о нем следующее: «Еще, милый Папенька, долг благодарности заставляет меня просить вас послать в подарок 500 рублей добрейшему и честнейшему фельдъегерю Алексею Кузьмичу Седову. Вознаградите его, милый Папенька, за пятинедельные труды его и хлопоты...». Далее Оболенский называл адрес, по которому следовало бы отправить благодарственные деньги: «...Его благородию Алексею Кузьмичу Седову, господину фельдъегерю, в Фельдъегерский корпус». К единодушному мнению своих товарищей о положительных качествах Седова присоединились в своих письмах и остальные участники этапа: Василий Львович Давыдов и Артамон Захарович Муравьев. Существует версия, по которой последний (декабрист Муравьев) сумел «облегчить свое тяжелое положение» благодаря денежному взаиморасчету со своим фельдъегерем. Доказательством тому явился отчет о проезде государственных преступников через Ялуторовск: "8-го августа 1826 года под надзором фельдъегеря Седова проследовали Муравьев Артамон – без желез (!), Якубович, Давыдов, Оболенский – скованы". Если дело обстоит именно так, как мы предполагаем и о чем свидетельствуют документы, то налицо пример противоправной лояльности должностного лица к человеку, совершившему тяжкое преступление. Седов в течение 2-х месяцев сопровождения мятежников за свои «услуги» получил около 4-х тысяч рублей. Согласитесь, немалые деньги для того времени, и это при том, что годовое жалование чинов Фельдъегерского корпуса составляло 100 рублей. Бывали порой случаи, когда сами государственные чиновники, в прямом смысле слова, провоцировали фельдъегерей на нарушения должностной инструкции. На многих станциях смотрители, в городах полицмейстеры и городничие, в губернских городах губернаторы всячески старались угождать государевым посланцам, проявляя в отношении их большую учтивость и покорное раболепство. Ведь любое, порой самое неожиданное появление императорского фельдъегеря в различных уголках необъятной России могло расцениваться как предзнаменование чего-то скверного и дурного независимо от того, какова в действительности была цель его визита.

Известный декабрист Матвей Иванович Муравьев-Апостол по этому поводу вспоминал: «В октябре 1827 года меня и А. Бестужева (Марлинского), после высочайшего объявления о немедленном отправлении нас на поселение в Сибирь, передали, для дальнейшего сопровождения фельдъегерю... Он же вез нас через Ярославль, Вятку, Пермь и Екатеринбург. Тут остановились мы у почтмейстера, принявшего нас с особенным радушием. После краткого отдыха в зале, открылись настежь двери в столовую, где роскошно накрыт был обеденный стол. Собралось все семейство хозяина и мы, после тяжкого и скорбного заточения, отвыкшие уже от всех удобств жизни и усталые от томительной дороги, очутились нежданно–негаданно посреди гостеприимных хозяев, осыпавших нас ласками и угощавших с непритворным радушием...» Разумеется, тосты, произносимые за столом, были в первую очередь адресованы за здравие Государя и... фельдъегеря, который в тот момент представлял его Высочество.

Интересен случай, произошедший в городе Каменске, в котором фельдъегерь и его попутчики сделали кратковременную остановку в доме местного городничего, служившего ранее в фельдъегерском корпусе. Его радость от неожиданного визита бывшего своего сослуживца заключалась не столько в откровенном желании за чашкой чая вспомнить былые годы, сколько очистить свою совесть от мыслей, которые тяжелым грузом лежали у него на сердце. Он преподнес дорогому гостю корзину с вином и обильной закуской, при этом настойчиво уговаривал не отказываться от угощений. Городничий признался, что «нажил все это не совсем чисто, – взятками» и, приняв все это из его рук, фельдъегерь бы мог сделать ему большое одолжение.

Следует все же подчеркнуть, что проявление мздоимства некоторыми чинами Фельдъегерского корпуса носило единичные случаи. Данное злоупотребление было характерно лишь для той незначительной его части, которой он был пополнен в свое время по известным нам причинам. Несмотря на это, основная часть личного состава фельдъегерского корпуса с чувством высокого долга и ответственности выполняли свои служебные обязанности.

В числе тех, кого приходилось сопровождать фельдъегерям в то время, были не только простые обыватели или государственные чиновники всех рангов, но и известные люди, оставившие после себя интересные воспоминания о нелегкой службе императорских курьеров. Каждый из них давал свою, по их мнению, самую объективную и достоверную характеристику тем морально-деловым качествам, которыми обладали государевы слуги.

Так, французский писатель маркиз Астольф де Кюстин имел честь в 1839 году путешествовать по России с фельдъегерем, который, по его словам, был приставлен к нему то ли для охраны, то ли для лучшего понимания иностранцами русского духа. И то и другое умело сочеталось в одном лице, которое неотлучно следовало по пятам любознательного француза. В своем дневнике, воплотившемся впоследствии в известную всему миру книгу «Россия в 1839 году», он писал: «Ночь я провел без сна. Меня мучила мысль, которая вам покажется дикой, – мысль о том, что мой охранник может превратиться в моего тюремщика. А вдруг этот самый унтер-офицер по выезде из Петербурга предъявит мне приказ о ссылке в Сибирь..., как это случилось с одним иностранцем, которого в начале нынешнего столетия при аналогичных с моими обстоятельствах отправили с фельдъегерем прямо из Петербурга в Тобольск». Далее, он с чувством тревоги констатировал, что присутствие в его карете фельдъегеря не давало ему покоя избавиться от мысли, что «даже звание иностранца в этой стране не могло служить гарантией той безопасности, которая могла бы защитить его, француза, от непредсказуемых действий своего попутчика». Однако Кюстин подметил одну не маловажную особенность: личность, по его словам, оценивали здесь по отношению к его мундиру и служебному положению. Эти качества позволяли, человеку, сидевшему на козлах рядом с кучером, производить на окружающих магическое действие. Лихо мчась по улицам Петербурга, фельдъегерь, одним мановением руки удалял все препятствия перед своим экипажем. И горе тому, кто осмелился бы встать у него на пути. Он чувствовал себя хозяином буквально во всем: от той должности и положения, которые занимал в своем обществе до денег, вверенных ему незадачливым путешественником на оплату прогонов и расчета с ямщиками. Такое поведение фельдъегеря отвечало, в первую очередь, характеру времени и специфике данной службы. Любое безопасное передвижение по необъятным просторам Российской империи могло быть только в сопровождении императорского курьера.

История путешествия Кюстина по России с фельдъегерем – это один, но далеко не единичный эпизод в установленной системе надзора над прибывавшими в страну иностранцами. В конце июня 1826 года указом императора было создано Третье отделение Собственной Его Императорского Величества Канцелярии. Его агенты занимались сбором информации политического характера, в том числе и об иностранцах как проживавших, так и прибывавших в Россию с частными визитами. На Высочайшем уровне было принято решение привлечь Фельдъегерский корпус к выполнению особого поручения императора: его чинам вменялось в обязанность сопровождать иностранцев в их поездках по империи, выступая при этом в качестве дотошных соглядатаев и надзирателей. Вид этих «глухих, слепых и немых» гонцов, со слов того же Кюстина, давал неистощимую пищу поэтическому воображению всем тем, кто писал и создавал историю государства российского. В их числе, разумеется, были известные писатели и поэты той эпохи.

Так, русский писатель А.С. Грибоедов, служивший в 1825 году на Кавказе под начальством известного героя Отечественной войны 1812 года А.П. Ермолова и попавшего в поле зрения Следственной комиссии по делу декабристов, должен был быть доставлен под присмотром фельдъегеря Уклонского к императору на личную аудиенцию. Узнав об истинных целях визита императорского курьера, Алексей Петрович сделал все возможное, чтобы Грибоедов – человек, к которому он (Ермолов) питал отцовские чувства – отправился на встречу к государю «с чистой совестью и (!) чистым чемоданом» [3].

В сентябре 1826 года фельдъегерю Блинкову было высочайше поручено сопроводить А.С. Пушкина в Москву. Проезжая через Псков, он (Пушкин) послал письмо П.А. Осиповой [4], в котором писал: «Я полагаю, милостивая государыня, что мой быстрый отъезд с фельдъегерем удивил вас столько же, сколько и меня. Дело в том, что без фельдъегерей у нас ничего не делается; мне дали его для безопасности...».

В далекий Омск был сослан известный русский писатель Федор Михайлович Достоевский, который состоял в антиправительственном кружке Петрашевского, и которому смертный приговор был заменен каторжными работами [5]. Его путь в ссылку занял немало времени, и этого было достаточно, чтобы поближе познакомиться со своим вынужденным попутчиком, коим явился офицер Фельдъегерского корпуса поручик Кузьма Прокофьевич Прокофьев. Он же, в свою очередь, на всем протяжении пути до Омска как мог старался облегчить участь арестантов. По этому поводу Достоевский в своем письме от 22 февраля 1854 года к брату, Михаилу Михайловичу Достоевскому, отмечал следующее: «Помнишь ли, как мы расстались с тобою, милый мой, дорогой?... Ровно в 12 часов, т.е. ровно в Рождество (1849 г.), я первый раз надел кандалы. В них было фунтов 10-ть и ходить чрезвычайно неудобно. Затем нас посадили в открытые сани, каждого особо, с жандармом, и на 4-х санях, фельдъегерь впереди, мы отправились из Петербурга... Все мы приглядывались и пробовали нашего фельдъегеря. Оказалось, это был славный старик, добрый и человеколюбивый до нас, как только можно представить, человек бывалый. Дорогой он нам сделал много добра. Между прочим, он нас пересадил в закрытые сани, что нам было очень полезно, потому что морозы были ужасны. На станциях брали с нас втридорога. Один Кузьма Прокофьевич взял, чуть ли не половину наших расходов, на свой счет... и таким образом, мы заплатили только по 15 рублей серебром каждый за трату в дороге».

По делу петрашевцев также проходил Федор Николаевич Львов. В числе пятерых заключенных он был приговорен к расстрелу. В тот момент, когда осужденных подвели к столбам для приведения приговора в исполнение, подскакал находившийся невдалеке фельдъегерь с объявлением замены смертной казни каторжными работами на 12 лет. Как мы видим, сама сцена расстрела была расписана «сценаристами» до мелочей. В ней улавливаются элементы театрализованности, постановочного действия, в котором фельдъегерю была отведена одна из первых ролей. Выдержав паузу и дождавшись, когда расстрельная команда щелкнет затворами, в дело вступал тот, кто по замыслу экзекуторов в последний момент должен был объявить монаршую волю о помиловании. В роли этого «некто» выступал фельдъегерь. Он же по высочайшему повелению государя должен был сопроводить до места их ссылки незамедлительно, и путь от расстрельного столба до каторжного поселения для помилованных казался вечностью. Этот факт лишний раз свидетельствует о том, насколько в то время разнообразными по своему характеру были поручения у чинов Фельдъегерского корпуса. Они, по высочайшей воле российского императора «казнили и миловали», сопровождали в далекие сибирские остроги лиц, стоявших по своему социальному происхождению гораздо выше, чем то положение, которое они занимали сами. Словом, оправдывали свое историческое предназначение, о котором пророчески заявлял А.С. Пушкин.

Было бы не справедливым утверждать, что их не легкая, но к тому же очень важная служба состояла лишь из серых будней. Многовековая история Фельдъегерского корпуса изобилует самыми различными любопытными случаями, произошедшими с чинами корпуса. Вот некоторые из них.

В 1818 году в Иркутске на место скончавшегося архиепископа Михаила святейший Синод назначил пензенского архиепископа Иеренея. По прошествии некоторого времени за проступки, порочившие монашеский сан, он должен был быть «разжалован» до чина простого дьячка и отправлен под конвоем в Прилуцкий монастырь (в Вологодской губернии). Произвести арест Иеренея было поручено жандармскому полковнику Брянчанинову, флигель-адъютанту Гогелю и офицеру Фельдъегерского корпуса капитану Иностранцеву. Все они в сопровождении генерал-губернатора Иркутска Лавинского рано утром пришли в дом Иеренея. После того, как генерал-губернатор представил ему вышеназванных гостей, флигель-адъютант подал архиепископу запечатанный рескрипт государя, в котором говорилось о взятии архиепископа Иеренея под арест и высылке его в Прилуцкий монастырь. Сидя в кресле (не вставая даже в присутствии генерал-губернатора) и судорожно ломая сургучную печать на уже вскрытом конверте царского указа, Иереней, пристально окинув тяжелым взглядом незваных гостей, обратился к Иностранцеву с вопросом: «А ты кто такой?» Тот назвал себя фельдъегерем. Иереней непритворно рассмеялся: «А почему у тебя черное перо на шляпе?». И, не меняя грозного тона в голосе, потребовал оставить его в покое. «Я комедий не люблю, да и не умеете сударь наряжаться!» – глядя в растерянные глаза Иностранцева, продолжал Иереней. После всего сказанного Брянчанинов подошел к Иеренею и что-то шепнул ему на ухо. Неожиданно для всех повелительное выражение лица архиепископа сменилось на покорное и смиренное, а сам Иереней, встав с кресла, поцеловал подпись государя на рескрипте и, сложив руки на груди, безоговорочно покорился власти. Что же на самом деле произошло с султаном капитана Иностранцева, на который обратил внимание один лишь Иереней? Направляясь с высочайшим повелением в Иркутск, и заготовляя на одной из станций лошадей, Иностранцев потерял свой белый султан; в Иркутске, куда он прибыл, кавалерийских частей не было и горе-фельдъегерю пришлось одолжить черный султан у армейского офицера. Обращает на себя внимание тот факт, что в столь отдаленном от столицы городе, простой архиепископ был более осведомлен о правилах ношения форменной одежды императорских курьеров в отличие от тех лиц, кто по долгу службы своему сам был облачен в нее.

Как мы видим, в самые, казалось бы, нелепые ситуации попадали и фельдъегеря. Выполняя особые задания как Следственного комитета, так и Государя, они (чины Фельдъегерского корпуса) не могли представить себе, что любой их визит к подследственному лицу мог быть не только рискованным, но и оказаться роковым. Декабрьские события 1825 года явились тому подтверждением. Во Второй армии несколько ее офицеров во главе с полковником, командиром Ахтырского гусарского полка А. 3. Муравьевым и подполковником Черниговского полка С.И. Муравьевым-Апостолом, предприняли попытку поднять бунт. Они освободили закованных каторжных колодников, содержавшихся в Васильковской городской тюрьме, и разграбили полковую казну. Чтобы пресечь смуту, последовал приказ арестовать мятежников. Для этой цели из Петербурга во Вторую армию были посланы фельдъегерь и жандармы. Первоначально произвести арест попытался полковой командир подполковник Гебель. Со слов военного историка А.И. Михайловского-Данилевского, Муравьев-Апостол вместе с пятью младшими офицерскими чинами, жестоко избив своего командира, нанес ему несколько тяжелых ран, после чего продолжил свое бесчинство (сноска: полковник Гебель Густав Иванович получил 14 штыковых ран: 4 в голову, 1 в угол левого глаза, 1 в грудь, 1 в левое плечо, 3 в живот и 4 на спине. Кроме того, Гебель получил перелом кости правой руки).

Прибывший с высочайшим повелением в Черниговский полк фельдъегерь потребовал у Муравьева-Апостола сдаться на милость представителю власти, но мятежник не только не выполнил требование императорского курьера, но и арестовал (!) фельдъегеря и сопровождавших его жандармов. Можно только себе представить реакцию Его Величества на произошедшее. В данном случае не помог фельдъегерю и иммунитет, которым обладали все без исключения чины Фельдъегерского корпуса.

Другой эпизод, который можно было отнести в разряд курьезных случаев, красноречиво говорит о том, как одна неосторожно сказанная должностным лицом фраза могла бы кардинальным образом отразиться на его дальнейшей судьбе. Те же фельдъегеря, хранители государственных тайн, в любых, порой самых непредсказуемых ситуациях, должны, просто обязаны были проявлять скромность и воздержание от излишних разговоров.

Вошедший на престол Николай I и его ближайшее окружение с нетерпением ждали вестей с Кавказа, где Командующий кавказской армией А.П. Ермолов должен был присягнуть на верность Российскому императору. Несколько раз в день государь и императрица посылали осведомляться о приезде фельдъегеря, который должен был привезти присяжный лист Верховного наместника Кавказа. Вскоре прибыл нетерпеливо ожидаемый фельдъегерь с долгожданным документом; императрица, узнав о том, перекрестилась от удовольствия. Государь стал готовить благодарственное письмо Ермолову за принесенную присягу. Фельдъегерь же, получив время на краткосрочный отдых, был зван в Петербургское Общество, где не преминул стать объектом многочисленных расспросов; все любопытствовали знать подробности о присяге Командующего кавказской армией. Выведенный из терпения частыми вопросами, он имел неосторожность сказать. «Алексей Петрович так благотворим на Кавказе, что если бы он велел присягнуть персидскому шаху, все бы тотчас это сделали». В награду за это изречение императорский курьер, в назидание другим чинам Фельдъегерского корпуса, совершил путешествие в Якутск.

Завершение процесса по делу петрашевцев явилось последним крупным делом в послужном списке Фельдъегерского корпуса, когда его чины еще какое-то время привлекались к сопровождению политических заключенных в сибирские остроги. Со временем такая необходимость отпала, фельдъегеря вернулись к выполнению своих первоначальных функций, а их нелегкая изнуряющая служба прошлых лет еще довольно продолжительное время являлась достоянием лишь царских архивов. Парадокс заключался в первую очередь в том, что «безызвестные» [6], по прошествии некоторого времени стали обретать не только известность, но и популярность в народе. Более того, им были возвращены их имена, которые так ревностно пытались скрыть под грифом секретности судебные чиновники. Их «беспримерный подвиг» был увековечен в бронзе и мраморе, в то время как фельдъегерям, причастным к событиям тех лет и служившим Верой и Правдой Государю и Отечеству, суждено было уйти в забвение. И каждый из них, уходя из жизни, оставлял своим потомкам не только пожелтевшие страницы домашних архивов, но и память о безвозвратно прожитых годах, тесно вплетенную в славную историю Государства Российского.

Примечания:
1– Следует уточнить, что к фельдъегерям, получившим приказ произвести арест того или иного лица, назначался один или несколько жандармов, которые ему непосредственно подчинялись. А если возникала необходимость отправить осужденного по этапу, то в качестве сопровождающего выступал фельдъегерь (старший, он же вез сопроводительные документы на арестанта), а в качестве конвоя – жандармы. Жандармы были либо из Санкт-Петербургского жандармского дивизиона, либо состояли в гвардейском жандармском полуэскадроне. Такой своеобразный тандем позволил российским историкам довольно продолжительное время считать функции фельдъегерей – полицейско-жандармскими.
2 – Эти слова были сказаны Тургеневу Павлом Петровичем в 1797 году, в Москве, в военной зале дворца в Лефортовой слободе.
3 – Накануне ареста Грибоедова Ермолов поручил своему уряднику Разсветаеву уничтожить бумаги, которые могли бы скомпрометировать Грибоедова. Поручение Ермолова было исполнено: оставив в дорожном чемодане одну лишь толстую тетрадь с рукописью «Горе от ума», Разсветаев с камердиниром Грибоедова Алексашей сожгли все документы, которые могли бы заинтересовать Следственный комитет.
4 – Прасковья Александровна Осипова-Вульф была хозяйкой имения Тригорское, которое соседствовало с имением А.С. Пушкина – Михайловским. Пушкина с Осиповой связывали тесные, дружеские отношения. Более того, он был влюблен в одну из дочерей Осиповой.
5 – 21 осужденному смертную казнь заменили каторжными работами.
6 – Такое определение получали те лица, которых сопровождали фельдъегеря в самые различные уголки необъятной России.

Униформа чинов фельдъегерского корпуса на период правления Николая I

В 1826 году произошел ряд изменений в регламенте униформы чинов фельдъегерского корпуса, а именно: вместо бывших у них двубортных мундиров появились однобортные с девятью пуговицами. Воротник вместо красного был установлен темно-зеленый с красною выпушкою. Такая же выпушка была и на фалдах; красные же обшлага и темно-серые рейтузы остались прежними, но они вместо лампас имели уже лишь одни красные канты; сапоги были короткие с прибивными шпорами.

Воротники и обшлага сюртуков установлены были темно-зелеными с красною выпушкою; такую же выпушку имел серый воротник шинели. Шляпа была с белым султаном и шпага кавалерийского образца.

В дороге офицеры и нижние чины должны были быть при сабле на черной портупее и в темно-зеленой фуражке с таким же околышем. Канты на фуражке были красные: у офицеров – по верхнему и нижнему краям околыша и по верхнему корпусу тульи, а у фельдъегерей только по краям околыша.

В 1827 году для различия чинов офицеры стали иметь на эполетах кованные серебряные звездочки.

Изменения в униформе фельдъегерей происходили и в дальнейшем, к примеру, на каску орел с эмблемами был дан лишь в 1845 году, а в 1855 году она (униформа) претерпела лишь незначительные изменения.

Литература:
Нечкина М.В. «Следственное дело А.С. Грибоедова», Москва, 1982 г.;
Нечкина М.В. «А.С. Грибоедов и декабристы», 1947 г.;
Русский Архив, 1865 г., 1875 г.;
Русская старина, 1870 г., 1874 г, 1878 г., 1880 г, 1885 г., 1888 г, 1889 г, 1905г;
Крутов В.В., Швецова-Крутова Л.В. «Белые пятна красного цвета. Декабристы», Москва, 2001 г, Т. 1-2;
Николаев Г.Н. «100-летие Фельдъегерского корпуса», С.-Петербург, 1896 г.;
Трифанов М.А. «Фельдъегерская связь России», Москва, 1994 г.;
Земцов В.Н., Ляпин В.А. «Екатеринбург в мундире», Екатеринбург, 1992 г.;
Ненахов Ю. «Железом и кровью» (Войны Германии XIX века), Минск-Москва, 2002 г.;
Функен Л., Функен Ф. «Европа XVIII век» (энциклопедия вооружения и военного костюма), Москва, 2003 г.;
Philip Haythornthwaite, Bryan Fosten «Frederik the Great s army 3 specialist troops» (Men – at – arms series).

Фельдъегерь Н.И. Матисон передает пакет П.И. Багратиону в Бородинском сражении. Худ. А. Чагадаев
«Фельдъегерь Н.И. Матисон передает пакет П.И. Багратиону в Бородинском сражении». Худ. А. Чагадаев.

Фельдъегерь, прибывший из Крыма, на докладе у императора Николая I. Худ. С. Лукьянов
«Фельдъегерь, прибывший из Крыма, на докладе у императора Николая I». Худ. С. Лукьянов.


Александр БУРАКОВ

Опубликовано в военно-историческом журнале
«РЕЙТАР» № 16, (4/2005) (с. 198-214)

Скачать