Быстрее только ветер [военно-исторический журнал «РЕЙТАР» № 80 (2/2018) (с. 130-142)]

Дата публикации: 11.09.2018 12:57:00

Со времён царствования Павла I, создавшего фельдъегерский корпус, одно только упоминание слова «фельдъегерь» внушало священный ужас. С фельдъегерем можно было столкнуться когда и где угодно. Чтобы не навлечь на себя гнев императорского посланца, надлежало немедля уступить ему дорогу.

Фельдъегерь - олицетворение власти. Он - слово монарха, живая телеграмма, носитель приказа другому исполнителю государевой воли, ждущему его за сто, двести, тысячу вёрст и имеющему, как и он, весьма слабое представление о силе, приводящих обоих в движение.

Фельдъегерь всегда в пути. Снег, дождь, жара - его неизменные спутники. Фельдъегерские тройки во все времена были полновластными хозяевами на российских дорогах. Их молниеносность поощрялась всеми без исключения монархами Российской Империи.

В XVIII веке своим указом (Указ от 30 марта 1716 года «Об учреждении военно-полевых курьеров») Пётр I одним из первых законодательно утвердил, среди прочего, основные правила доставки корреспонденции. Согласно императорскому указу, при предъявлении подорожной грамоты правительственные курьеры на почтовых станциях могли немедленно заменять уставших лошадей, чтобы безостановочно продолжить свой путь. Пётр I особое внимание уделял срокам доставки государственных бумаг адресатам. Воинский устав, утверждённый им в это же время, обязывал полевых курьеров «денно и нощно путь свой почтою иметь и нигде не медлить». Беспричинно неспешная езда строго наказывалась.

Лихие ямщики могли покрыть расстояние между Москвой и Петербургом менее чем за 36 часов. Несмотря на отвратительные российские дороги. Свои реформы, направленные на создание в России института военно-полевых курьеров, Пётр Великий проводил под влиянием германских и прусских почтовых правил. Благодаря этому в русский язык прочно вошли такие иностранные термины, как: почтамп, почтальон, эстафета («нарочная почта»), экспедиция управление»), почтовый пакет, протокол, реестр. Была предпринята попытка ввести на курьерских маршрутах в качестве звукового сигнального средства, распространённый в Западной Европе, почтовый рожок. Но попытки эти закончились неудачей, несмотря на репрессивные меры в виде штрафов и телесных наказаний. Нововведение не прижилось, почтовый рожок лишь остался эмблемой российской почты.

И всё же, несмотря на попытки внедрения новых технических средств, главная роль в доставке правительственной корреспонденции адресату отводилась курьеру, его выносливости, смекалке, отменному здоровью и чувству высокой ответственности за порученное дело.

Несмотря на отсутствие на первых порах звуковых сигнальных средств ямщикам удавалось достигать небывалой быстроты передвижения. Эти профессиональные качества оказались востребованы и в Фельдъегерском корпусе, созданном российским императором Павлом I 17 декабря 1796 года. Основополагающим принципом в работе павловских курьеров остались всё те же правила, заложенные ещё Петром Великим: оперативная и гарантированная доставка документов «из рук в руки».

Выражение «не спешить - значит терять своё достоинство» могло бы стать девизом фельдъегерей всех поколений. Непременные спутники фельдъегерей, ямщики, были настоящими виртуозами своего дела. Страха они не знали, и жизнь фельдъегеря порой зависела только от их сноровки и акробатического чутья на дороге. Но промедли, опоздай к положенному сроку - и ямщик становился объектом не только брани, но и прямых побоев со стороны разгневанного фельдъегеря. Оттого-то порой, между фельдъегерем и ямщиком складывались не самые дружеские отношения. То, как страдал простой ямщик от фельдъегерского кулака, рассказывает в своих воспоминаниях историк, мемуарист Василий Петрович Лободовский: «В нескольких шагах от тарантасика стояла маленькая бричонка, на которой лежала перепачканная пылью и засохшею грязью шинель, а на ней кожаный портфель. Обладателя этих предметов не видать, а возится около лошадей только его кучер, ямщик с медной бляхой на шапке, весь избитый, со следами запёкшейся крови на лице. Коренная лошадь, вся в пене и взмыленная, тяжело дышала, широко Раздувая свои бока, а тут же, невдалеке, лежала раздувшаяся, как гора, издохшая лошадь. Повинуясь фельдъегерскому кулаку, ямщик загнал до смерти несчастную лошадёнку. «Что всё это значит?», спрашивали ямщика изумлённые свидетели. «Хвитегирь», - неохотно проронил он, - прикладывая руки то к затылку, то к щекам: кульер такой, значит, - добавил он, - вынимая изо рта и тут же выбрасывая вышибленные фельдъегерем зубы... Неожиданно из канавы выскочил рыжий, свирепого, даже, просто, зверского вида, человек, в какой-то странной военной форме, с длинными висячими усами и такими же бакенбардами, вскочил в бричонку и, ткнув эфесом своей сабли в спину несчастного кучера, крепким сиплым голосом непристойно выругался. Бричонка рванула с места...»

Подобные отношения между фельдъегерем и ямщиком, были делом обыденным. Императорскому курьеру было не до сентиментальности и выбитые у ямщика зубы мало его волновали. Главным волнением для фельдъегеря была скорость, своевременная доставка того или иного документа, выполнение данного ему поручения. За медленную езду его самого (фельдъегеря) могли отчислить из корпуса, а за более серьёзные проступки, к примеру, за провоз в казённой бричке постороннего лица, не связанного с выполнением служебных обязанностей, - и вовсе забрить в солдаты. Подобные жёсткие меры предъявлялись к курьерам по понятной причине. Информация, содержащаяся в документах, в случаях задержки теряла значимость, ведь от того, как скоро доставлялись документы особой важности, зависела не только человеческая жизнь, но и оперативное решение стратегических задач, которые ставились Государем перед своими подчинёнными. А задачи были порой самыми разнообразными.

В 1820 году запылал Царскосельский дворец. Пожар, случившийся по вине мастеровых, чинивших купол дворцовой церкви и оставивших на лесах жаровню с открытым огнём, грозил уничтожить дотла императорскую резиденцию. Вскоре стало ясно, что для тушения пожара местных полицейских сил недостаточно. Александр I, бывший свидетелем происшествия, отправил фельдъегеря к петербургскому военному генерал-губернатору Милорадовичу с повелением немедленно явиться в Царское Село с пожарным расчётом. Благодаря оперативности гонца уже менее через час пожарные действовали у горящего дворца.

Фельдъегерь с пожарным расчётом преодолели за 45 минут дорогу в 22 версты от Московской заставы до Царскосельского дворца, большую часть которого удалось спасти. При тех примитивных средствах пожаротушения, которыми они располагали.

Но были в истории фельдъегерской службы и другие случаи, которые, кроме как курьёзными, не назовёшь. Вот некоторые из них.

Император Николай I очень доверял чинам фельдъегерского корпуса и любил пользоваться их услугами. Они постоянно находились недалеко от его делового кабинета в прилегающем коридоре и обыкновенно по звонку появлялись для немедленного исполнения даваемых поручений. Бывали случаи, что сам Император входил в «фельдъегерскую комнату». Однажды к Николаю Павловичу с бумагами явился фельдъегерь Гепферт. Его Величество приказал подождать, но когда затем вышел к Гепферту, то застал последнего крепко спящим. Тщетно стараясь разбудить уставшего курьера, Николай Павлович сказал: «Пусть спит до моего возвращения» и отправился во внутренние покои. Немного спустя, Император вновь возвратился к фельдъегерю и, видя Гепферта по прежнему спящим, сказал: «Я знаю как разбудить» и над ухом заснувшего фельдъегеря проговорил: «лошади поданы».

В другой раз, наслышанный о лихой езде фельдъегерских троек и виртуозном мастерстве ямщиков, Николай I решил самолично испытать ту остроту чувств, которую каждодневно испытывали его курьеры.

Для этой цели он воспользовался тройкой капитана Иностранцева. Государь незаметно для свиты, которая готовилась к отъезду в Петербург (Николай Павлович в то время находился в Туле), вышел по чёрной лестнице на внутренний двор и, как полагалось в данных случаях, громким голосом потребовал: «Нумер первый, фельдъегерскую!» (порядковый номер тройки Иностранцева). Молодой ямщик лихо подал тройку к крыльцу, не подозревая о своём пассажире. Государь, сев в сани (дело было зимой) гаркнул: «Пошёл!». Сорвавшись с места, сани полетели по накатанной снежной дороге. Казалось, что ямщик испытывал от своей мастерской езды некий кураж, внутренний азарт, который невольно передавался и его пассажиру. Скорость была настолько велика, что на поворотах сани резко заносило вбок, грозя выбросить императора в придорожные сугробы. Проехав около пяти вёрст, Николай потребовал вернуться назад, что и было исполнено. Можно только представить себе состояние капитана Иностранцева, у которого кто-то только что угнал его тройку и теперь лихо подкатывал на ней к крыльцу. Император, выходя из саней навстречу растерянной свите, с улыбкой на румяном и чуть обветрившемся лице, сказал: «Хорошо прокатиться под именем Иностранцева: ей-Богу, никогда так славно не ездил!». Высочайшая похвала в данном случае была высшей оценкой мастерству ямщика.

Следует отметить, с каким вниманием и отеческой заботой император Николай I относился к нелёгкой службе своих курьеров, которых знал не только в лицо, но и поимённо. Он не только требовал от своих курьеров высокой оперативности в вопросе доставки правительственной корреспонденции, но и сам старался сделать эту доставку более безопасной и надёжной. Правил дорожного движения в те незапамятные времена не существовало: разбиться, перевернуться совершить наезд на встречный экипаж - было делом обыденным. Неписаный «закон дорой» - прав тот, в чьих руках была «власть», поэтому необходимо было на законодательном уровне защитить фельдъегерские экипажи от подобных притеснений со стороны разгневанных чиновников, которые не редко вставали на пути императорских курьеров. Николай I с этой задачей справился успешно. В 1832 году состоялся именной Императорский указ «о колокольчиках», в котором говорилось: «Государь Император, во время высочайшего путешествия, заметив, что фельдъегеря ездят иногда без почтовых колокольчиков, и от сего в ночное время, наезжая на экипажи и возы, причиняют им повреждения, а вместе с тем, подвергаются и сами увечьям, влекущим за собою остановки по службе, - высочайше повелеть соизволил: строжайше подтвердить, дабы все вообще фельдъегеря ездили непременно с колокольчиками».

Звон колокольчика должен был быть своего рода условным звуковым сигналом, который обязывал бы другим негосударственным конным и прочим экипажам уступать дорогу едущей фельдъегерской тройке.

Литературные источники свидетельствуют о том, как воздействовал звук курьерского колокольчика на русского обывателя: «Вереницы ожидающих своей очереди стояли у заставы, дожидаясь, когда поднимется шлагбаум... Но вот заливается по Питерской дороге курьерский колокольчик и всё приходит в движение. Освобождают правую часть дороги, и бешено несётся фельдъегерская тройка. Инвалид, отвечающий за «пёстрое бревно», не ждёт команды - «Подвысь», а, подняв бревно, вытягивается во фрунт. Он знает, что это фельдъегерь с важным донесением или государственного преступника везут с тем же, фельдъегерем... Все остальные обязаны были подвязывать колокольчик не доезжая Москвы».

Была и другая причина, по которой фельдъегерские тройки были оборудованы «спецсигналами» - всё по той же причине скорости доставки, времени на долгое пребывание тройки на почтовых станциях не было. Поэтому громкий, далеко слышный сигнал, должен был предупреждать персонал станции о приближающемся экипаже, с целью заблаговременной подготовки смены уставшим лошадям. На первых порах, в отсутствие каких-либо звуковых сигналов, ямщики использовали свист и молодецкий покрик, извещая прохожих о своём приближении, но с появлением курьерского колокольчика, такая необходимость отпала.

Непременно следует рассказать о курьерском колокольчике, как о неотъемлемом атрибуте курьерской тройки. Он размещался под дугой, прямо над головой коренной лошади тройки. Его прочно привязывали к центру дуги мягким кожаным ремнём. Во время движения язычок колокольчика, раскачиваясь из стороны в сторону и ударяя по стенкам, издавал звонкий мелодичный звук, слышимый издалека. Такой колокольчик, расположенный под дугой, получил название поддужного, а так же ямского или почтового. Под дугой обычно подвешивалось от одного до трёх колокольчиков, имевших различное звучание. Если это был один колокольчик, его старались выбирать покрупнее. Размеры отражались на звучании колокольчика. Колокольчик весом в 800-900 граммов, имел громкий и певучий голос. Если подвешивалась пара, то использовались однотипные колокольчики разных размеров. Специально выпускались так называемые сибирские парные колокольчики: большой колокольчик пары с более низким звучанием назывался «мужиком», меньший - «бабой».

Кроме основных предназначений курьерского колокольчика: освобождать дорогу для фельдъегерского экипажа, имеющего преимущественное право проезда, а также предотвращение столкновений встречных экипажей, колокольчик не позволял ямщику засыпать на облучке. Если всё же ямщик погружался в сон, то по ритму звучания колокольчика и сквозь сон он мог определить изменение скорости движения и о состоянии дороги, что непременно ямщика разбудило бы. Русский народный фольклор также приписывает ямскому колокольчику способность отпугивать хищников и нечистую силу.

Из-за необыкновенно быстрой езды фельдъегерей, доведённой Императором Николаем I до возможного предела, почтовые тележки часто ломались. Выход был найден. Фельдъегерей, Высочайшим указом, пересадили на особые фельдъегерские брички, которые представляли собой упрощённый вариант польского экипажа. Он был наиболее приспособлен к особенностям дороги и лихому ямщицкому нраву.

Тележка, в которой несся фельдъегерь, представляла собой изрядно неудобное, но и самое прочное из тогдашних средств передвижения. Стоимость его тогда составляла 285 рублей. Представьте себе небольшую повозку с двумя подбитыми кожей скамьями без рессор и спинок. Любой другой экипаж отказался бы служить на просёлках, расходящихся во все стороны от почтовых трактов, строительство которых в России шло очень медленно.

На первой скамье сидел ямщик, на второй - курьер. По долгу службы большую часть своей жизни он проводил в пути и каждый раз подвергал свою жизнь опасностям, предвидеть которые зачастую было невозможно. Опасность вылететь на всём скаку из брички и покалечиться была из них самой реальной и наиболее частой. Бричку бросало на рытвинах и ухабах, на брёвнах мостов и торчащих на дороге пеньках, и её пассажиру ничего не оставалось, кроме как вцепиться намертво в скамью и молиться Богу.

«Предельно спешная езда» императорских курьеров, во все времена приветствовалась российскими монархами. Как правило, подобные проявления монаршей милости и благоволения отмечались по Фельдъегерскому корпусу специальными приказами. В 1842 году обратили на себя внимание Императора Николая фельдъегерского корпуса подпоручик Седов и прапорщик Якунин, что видно из следующего приказа дежурного генерал-адъютанта Веймарна: «Государь Император в знак удовольствия за скорый приезд к Его Величеству из Санкт-Петербурга в Вознесенск фельдъегерского корпуса подпоручика Седова и в Варшаву прапорщика Якунина всемилостивейшее изволил пожаловать им, взамен подарков, каждому по сто пятьдесят рублей серебром...» В 1845 году фельдъегерь Семёнов за скорое прибытие из Варшавы всемилостивейшее был пожалован золотыми часами с цепочкой. Иногда выдачи подарков за «спешную езду» были очень щедрые по своему качеству и количеству. Так, в 1847 году за период с 8 сентября по 4 октября, во время высочайшего путешествия, за «необычайно скорый» приезд из Петербурга с депешами к Его Величеству в Киев, Винницу и Варшаву бриллиантовые перстни получили восемь чинов Фельдъегерского корпуса. И таких примеров было немало. Справедливости ради следует отметить, что слишком дорогой ценой оплачивалась жизнь императорского курьера. Никакие бриллианты и крупные денежные вознаграждения за выполнение тех или иных поручений не могли заменить утраченное за время службы здоровье чинов фельдъегерского корпуса. Вся его история изобилует примерами того, как императорские посланцы страдали от чересчур поспешной езды.

В 1838 году фельдъегерю Кудрявцеву было выдано свидетельство в том, что 24 июня 1837 года, когда он направлялся к Государю с депешами, его тележка опрокинулась, вследствие чего Кудрявцев «переломил левую ногу ниже колена с повреждением костей и ушибом мышц, сгибающих персты и ступню, равно ушибом правого плеча и локтя, сотрясением грудных и брюшных внутренностей и выворачиванием стопы левой ноги». Другой фельдъегерь, штабс-капитан Гозберг, за время службы в корпусе получил следующие увечья: «В 1840 году близ Ставрополя был ушиблен в голову, в 1842 году близ Иркутска - ушиб грудь; в 1847 году, подъезжая к Задонску, расшиб голову с повреждением общих покровов до подкостной плевы затылка, с переломом пальца и повреждением голени; в 1859 году, будучи дежурным при Его Величестве, следовал за Государем Императором из Зимнего дворца на Царскосельский вокзал, близ Семёновского моста сани с фельдъегерем Гозбергом опрокинулись, отчего у него была разбита голова до подкожной плевы и повреждён глаз». Надо заметить, что за все эти увечья Гозберг лишь в 1870 году был причислен к раненым 2-го класса.

Кем-то из иностранцев, путешествовавших по России в сопровождении фельдъегеря, было помечено: «Люди, посвятившие себя этой тяжёлой профессии, умирают рано... Несчастные, они обречены на то, чтобы жить и умереть в своей тележке... Нам же, иностранцам, вид этих глухих, слепых и немых гонцов даёт неистощимую пищу для поэтического воображения».

Неимоверно быстрая езда фельдъегерей зачастую калечила и лошадей. За один только 1845 год было загнано и испорчено 38 почтовых лошадей. В приказе дежурного генерала Главного Штаба за № 4 от 5 января 1846 года говорилось об ущербе, причинённом казне молодыми фельдъегерями, которые «от безрассудства своей езды» до смерти загоняли курьерских лошадей. В качестве примера указывались фельдъегеря И.И. Логинов и Ф.В. Ковальциг, в течение года загнавшие по три лошади. Данный приказ строжайше обязывал чинов Фельдъегерского корпуса заботиться в поездках о лошадях, что могло бы свидетельствовать об их усердии в службе.

Сколько же людей должно было быть покалечено, сколько лошадей пасть, чтобы достичь такой фантастической быстроты передвижения.

Французский писатель и путешественник Астольф де Кюстин в 1839 году находился в России. Ему как никому другому из иностранцев довелось испытать тяжкий нрав императорских посланцев. По его словам, присутствие фельдъегеря в его экипаже производило магическое действие на пешеходов, ломовиков и извозчиков, разлетавшихся опрометью прочь, как угри от остроги рыболова. Одним мановением руки фельдъегерь удалял со своего пути все препятствия. Мундир и служебное положение давали ему на это и право, и основание. Фельдъегерские тройки с курьерами неслись в разных направлениях необъятной Руси: сквозь мирные сёла и города, неприятельские кордоны, зачастую испытывая недружелюбие местных жителей. Фельдъегеря на перекладных делали в сутки по 300-350 вёрст. И большинство поездок не обходилось без приключений. Один из ветеранов службы вспоминал, что в тёмное время суток в степи курьеры часто сбивались с пути, и тогда полагались только на чутьё своих лошадей. Приходилось ехать и на русское «авось». Случалось и блуждать, и кружиться по одному месту. А на трактах не редки были столкновения со встречными экипажами, при этом быть только выброшенным из брички почиталось за счастье. Основная тяжесть работы падала на зимнее время и весеннюю распутицу.

В 1865 году начальник почтового департамента ходатайствовал о предоставлении фельдъегерям права во время ненастья останавливаться на станциях. Причиной тому был случай, приключившийся с фельдъегерями Кузьминым и Высоцким. Следуя из Тифлиса в Москву в середине января, они на одной из станций потребовали свежих лошадей. Несмотря на наступающий вечер и сильную метель, по их настоянию лошади были им даны. Более того, им выделили опытного проводника, а другого проводника отправили с ними на второй, особой тройке. Этот последний в 11 часов ночи вернулся на станцию и сообщил, что тройка с фельдъегерями, не отъехав и пяти вёрст, сбилась с пути. Тут же на розыски была отправлена свежая тройка с тремя опытными ямщиками, сопровождаемая верховыми с фонарями и факелами. Поиски продолжались до 12 часов следующего дня. Фельдъегеря были найдены занесёнными снегом, одна из лошадей уже окоченела. На станции фельдъегеря отогрелись, и в 2 часа пополудни они уже отправились по маршруту. Несмотря на данное происшествие, ходатайство осталось без ответа. Сказалось желание начальства избежать любых простоев и задержек на пути курьеров.

Здесь уместно рассказать о головном уборе фельдъегерей - кожаной каске, которая, особенно в зимний период, вызывала некоторые неудобства и дискомфорт. В 1844 году она сменила привычную офицерскую шляпу, которая была лёгкой и удобной. Изготовленная из особо прочной пумповой кожи, она имела свойство реагировать на резкие перепады температуры - от жары она увеличивалась в объёме, от холода давила на виски фельдъегеря, тем самым вызывая не только головную боль, но и общее недомогание во время езды. Кроме всего прочего, кожа после неоднократного намокания под дождём и последующего высыхания на солнце сжималась, коробилась, из-за чего каска уменьшалась в диаметре и еле налезала на голову фельдъегеря, удерживаясь лишь за счёт подбородочной чешуи. В архиве Кабинета истории Государственной фельдъегерской службы мы находим подтверждения тому, как фельдъегеря на маршрутах (в зимнее время) справлялись с подобными неудобствами: прибыв на почтовую станцию, курьер снимал каску с головы и водружал её на самовар, который являлся неотъемлемым атрибутом любой почтовой станции. Под воздействием горячего пара кожаная каска незаметно для человеческого глаза увеличивалась в объёме, что позволяло фельдъегерю ещё какое-то время безболезненно выполнять маршрут. Для некоторых чинов фельдъегерского корпуса подобная негласная «традиция» не могла не остаться без последствий: после частого использования горячего пара, а затем и воздействия на головной убор низкой температуры фельдъегерская каска приходила в негодность - кожа на ней покрывалась трещинами, а в некоторых местах и вовсе лопалась. Себестоимость каски по тем временам составляла 3 рубля 50 копеек. Сумма немалая по тем временам. Следует отметить, что еще фельдъегерям вменялось в обязанность следить не только за своим внешним видом, но и бережно относиться к форменному обмундированию, на которое, согласно вещевому содержанию, распространялись конкретные сроки его эксплуатации.

Не менее тяжёлыми были и поездки по весеннему бездорожью, когда при разливе рек сносило переправы, а в затонах тонули и калечились люди. Быстрая и почти безостановочная езда без ночного отдыха вызывала у многих фельдъегерей болезненные припадки. Чаще всего выражалось это в том, что у некоторых из них создавалось впечатление, что передвигаются они не вперёд, а назад, хотя сознание того, что лошади бегут вперёд, оставалось. Тогда фельдъегерь садился спиной к ямщику. Но были куда более серьёзные проявления, при которых фельдъегеря вдруг теряли память, в наступившем бреду начинал снимать одежду, выбрасывать вещи и сам порывался выброситься из экипажа... Бывший офицер корпуса, полковник в отставке Терман свидетельствовал, что подобное состояние им было испытано на Кавказе на двенадцатые сутки беспрерывной езды из Петербурга.

Эти болезненные припадки обыкновенно прекращался тогда, когда ямщик останавливал тройку и фельдъегерь некоторое время оставался без движения. Чтобы хоть как-то обезопасить себя от подобных болезненных проявлений, в том числе и от укачивания во время быстрой езды, некоторые фельдъегеря прибегали ещё одной негласной «традиции» бытовавшей среди часто путешествовавших по российским дорогам курьеров - употребления такого экзотического фрукта коим являлся лимон. Это неписанное правило не было закреплено ни одним документом, регламентирующим должностные обязанности курьеров, выполняющих маршруты. С давних времён известны целебные свойства этого цитрусового, в том числе способность лимона спасать того же самого курьера в зимнюю лютую стужу от простудных заболеваний; от голода - ведь фельдъегерь, находясь в пути, не всегда мог себе позволить принять пищу в положенное время - беспричинные остановки в пути, как мы знаем, могли самым плачевным образом отразиться на карьере любого фельдъегеря, и, наконец, панацея от «морской болезни» - укачивания. Оттого-то в карманах чинов Фельдъегерского корпуса отбывающих на маршруты можно было обнаружить пару-тройку душистых цитрусов. В российской историографии бытует мнение, что останавливаясь для смены лошадей на почтовых станциях, в исключительных случаях фельдъегеря могли себе позволить скоротать время за чашкой чая с куском душистого лимона. Не исключено, что этот весьма заразительный пример мог наложить свой отпечаток на зарождение новой традиции - чаепития с лимоном, в том числе на почтовых станциях.

И всё же, в результате морально-физических перегрузок, увечий и других отрицательных проявлений в деятельности Фельдъегерского корпуса в период с 1825 по 1838 годы, по архивным данным службы, выбыли из строя 65 человек, причём более 50 из них по болезни.

Зачастую для чинов фельдъегерского корпуса устанавливались такие нормы «спешной езды», которые, в настоящее время, принимая во внимание их величину, кажутся едва исполнимыми. Например, при Николае I путь в 2300 вёрст от Одессы до Петербурга курьеры покрывали за 7 дней, а перегон Петербург - Динабург (нынешний Даугавпилс) по Рижскому тракту протяжением по тогдашнему маршруту 496 вёрст, чины корпуса обязаны были преодолевать за 24 часа. И это при обычном «стандарте» фельдъегерского прогона: 300-350 вёрст в сутки. Всякое же увеличение этой нормы наказывалось арестом. Ничего не скажешь, русские просторы требовали высоких скоростей. Под стать «спешной» езде соответствующим образом были оформлены и конверты с правительственной корреспонденцией. Срочность доставки (аллюр, от французского слова «походка», обозначает виды «походки» лошади (по возрастанию скорости): шаг, рысь, галоп - прим. автора) была отмечена специальными символами - крестами: один крест (X) значил, что доставка не столь срочная и можно ехать спокойно, т. е. доставка «обычным порядком», два креста (XX) требовало немного ускориться - скакать надо было рысью, три креста (XXX) - наисрочнейшая депеша, доставка должна быть максимально скорая, лошадь мчала галопом.

Возвращаясь к фельдъегерю Иностранцеву. Вот уже много лет на просторах Интернета «гуляет» захватывающая история о том, как Александр Петрович Иностранцев постоял за честь своего мундира, «поставил на место» вставшего на его пути генерала, едва не сорвавшего выполнение важного правительственного поручения. А дело было так: однажды на одной из почтовых станций, расположенной неподалёку от Петербурга, вдруг «закончились» сменные лошади. Впрягать уставших, невыстоявшихся лошадей было запрещено, а потому народ коротал время в местном кабаке. Но вот к станции подкатила карета, из которой вышел генерал и рявкнул: «Быстро лошадей мне!» На такой случай у начальника станции, конечно же, имелась упряжка, и свежую тройку повели к генеральскому экипажу. Однако впрячь лошадей не успели - в клубах пыли подскочил ещё один экипаж, и вылетевший из него молоденький фельдъегерь закричал: «Срочная государственная надобность! Сменить лошадей! Быстро!» Генерал взревел, как раненый медведь: «Ты куда лезешь, мерзавец? Да ты знаешь, кто я такой?»

«Господин генерал!» - отдал честь фельдъегерь и представился: «Фельдъегерь Иностранцев! Следую по государственной надобности с секретным пакетом! Прошу не задерживать»

«Какая там тебе надобность, щенок! Перед тобой генерал, а ты мне перечить вздумал!»

«Никак нет, ваше высокопревосходительство! Моё дело - пакет доставить!»

Генерал выхватил из ножен фамильную шпагу и замахнулся на фельдъегеря:

«Запорю!!!» Но фельдъегерь Иностранцев был человеком ответственным и действительно очень торопился. Он выхватил из-за пояса пистолет и, не целясь, прострелил генералу бедро...

Разумеется, после произошедшего, шансов на скорую смену свежих лошадей, у генерала были ничтожно малы. С чувством выполненного долга наш бесстрашный фельдъегерь на всех парах «попылил» в столицу. В столице, сдав пакет по назначению, отрапортовал дежурному офицеру о дорожном происшествии за что не преминул отправиться на гауптвахту до полного прояснения обстановки. В свою очередь, пострадавший от рук императорского фельдъегеря генерал подал на курьера-разбойника жалобу. Николай I пожелал видеть своего обожаемого фельдъегеря лично. После непродолжительной беседы был вынесен императорский вердикт:

«Фельдъегеря Иностранцева произвести в очередное звание! Службу знает. И передайте генералу, чтобы молил Бога за то, что этот Иностранцев пулю ему меж глаз не всадил. Согласно уставу...»

И всё-то было ничего, но мы не смогли обнаружить в послужном списке Александра Петровича Иностранцева, хранящемся в архиве Государственной фельдъегерской службы РФ, каких-либо упоминаний и подтверждений о случившемся. Ведь не могли же царские крючкотворы оставить данный инцидент, повлекший за собой, повышение по службе одного и «сочувственное напутствие» другого, без должного внимания. Капитан Иностранцев - личный фельдъегерь Его Императорского Величества, занимавший не только высокое положение в императорской свите, но, без преувеличения можно сказать, одариваемый личной монаршей милостью и благоволением, если не сказать больше - отцовской заботой со стороны императора.

Судьба или роковое стечение обстоятельств? Царствование Николая I, можно сказать, началось с курьеров, курьером же и закончилось. Как и в истории с его братом Александром Благословенным, в которой фельдъегерь Его Императорского Величества капитан Карл Карлович Годефроа был тем последним, кто засвидетельствовал так называемую «смерть» российского монарха, так и в истории с кончиной Николая Павловича, его личный фельдъегерь капитан Александр Петрович Иностранцев оказался тем, кого успел принять умирающий император за несколько минут до своей смерти...

Уже много лет после смерти Александра Петровича Иностранцева, его сын, в своих воспоминаниях отмечал: «Должен опять, но уже по своим семейным делам, вернуться к пятидесятым годам. Смерть императора Николая I произвела на всё наше семейство ошеломляющее и удручающее впечатление, в особенности на отца. В самом деле, состоя бессменно дежурным в течение тридцати лет при Николае I, отец прямо боготворил этого государя и был бесконечно ему обязан за эту помощь, которая дала (отцу) возможность воспитать всех своих детей. Отец перенести этой потери не мог и скоро подал в отставку, пробыв в чине капитана чуть ли не двадцать пять лет».

На смену Иностранцевым, Годефроа и многим другим, по разным причинам покинувшим службу в корпусе, приходило новое поколение фельдъегерей, которым предстояло вступить в новую эру развития технического прогресса и пользоваться его благами на протяжении последующих веков. С появлением на Руси первых поездов, автомобилей, а затем и воздухоплавательной техники тяжелее воздуха изменился характер передвижения фельдъегерей по стране. Прогресс отодвинул в прошлое фельдъегерскую бричку. Но звон колокольцев снова и снова зовёт нас припомнить то время, когда курьерские тройки были полновластными хозяйками на российских дорогах.


Александр Бураков
Опубликовано в военно-историческом журнале
«Рейтар» № 80 (2/2018) (с. 130-142)

Скачать

Ключевые слова: история, публикации, Бураков